Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Анатолий Азольский. - Облдрамтеатр

Скачать Анатолий Азольский. - Облдрамтеатр

     Тяжкой была суббота 27 августа  1949  года.  Осветительная
ракета повисела над таким же днем десятилетней давности, но так
и   не   выхватила   из   желтого  круга  ничего  крупного  или
возбуждающего. Взвилась еще разок, залетев на  год  поближе,  и
рассыпалась   мелкими   искрами   над  плоской  землицей.  Зато
траектория, воткнувшаяся в  27  августа  1938  года,  взметнула
смертельную  обиду,  а  водка  погрузила  в тягчайшие раздумья,
вновь напомнив о том, какой же он все-таки мальчишка, раз не  в
силах забыть тот страшный час того самого дня 27 августа, когда
пришел он в институт узнавать, принят ли на учебу, хорошо зная,
однако,  что  принят,  зачислен,  иначе  и  не  могло быть: все
экзамены сданы на "отлично", да и  всем  известно,  что  уже  с
восьмого  класса  готовил  он  себя  к  следовательской работе,
проштудировал десятки полезнейших книг,  стрелял  без  промаха,
научился  обезоруживать  преступников,  бегал  как лось, шпарил
по-немецки, мня себя в будущем знаменитым сыщиком. Радостно шел
в институт, как на  школьный  праздник  с  раздачей  новогодних
гостинцев, а глянул на доску объявлений -- и обомлел: в списках
принятых  на  прокурорско-следовательский факультет фамилии его
не было! Глаза заметались, дыхание прервалось, увидел  он  себя
зачисленным  на хозяйственно-правовой факультет, причем фамилия
стояла  не  в  алфавитном  ряду,  а  в  самом  низу,  от   руки
приписанная.  Не  достоин,  оказывается, быть грозою бандитов и
шпионов, запятнанный он, социально или классово чужд  настоящим
советским  парням  заветного списка. Что пережито в тот день --
на всю жизнь осталось,  но  виду  тогда  не  подал,  а  позднее
возблагодарил  судьбу:  на том хозяйственно-правовом факультете
(ХПФ) учились грамотные, умные, начитанные  ребята  и  девчата,
хорошо  воспитанные,  у  всех  до  единого  какой-то  грешок  в
биографии, какая-то чернящая анкету запись, но они, о грешке  и
записи  зная,  жили  как ни в чем не бывало, бегали по театрам,
влюблялись, понимали живопись и музыку в отличие от  нагловатых
парней  с  безупречной  родословной,  которые  учебой  себя  не
утруждали, рассчитывая на пролетарское происхождение и  свысока
посматривая    на    оппортунистический    ХПФ,   переполненный
"интеллигентами" и "евреями". Сергей Гастев  у  матери  пытался
узнать, какое проклятье нависло над их семьей, отец-то, рабочий
из  мещан,  посланный  партией на бухгалтерские курсы и ставший
поэтому служащим, ни в каких оппозициях не  состоял,  чист  как
младенец,  мать же с девчоночьего возраста бегала вдоль ткацких
станков,  и  сына  родители  воспитали  примерным  пионером   и
комсомольцем.  Уже  в  войну,  заехав  домой  после  госпиталя,
выпытал он все-таки у отца, в чем грех. В середине  30-х  годов
или  чуть  позже  пришла  на  заводе  пора всем исповедоваться,
выкладывать     коллективу     слабости     свои,      вредящие
общепролетарскому  делу. Каялись кто в чем горазд, хлестая себя
обвинениями в непреднамеренном вредительстве, и отец, праведный
до тошноты и скуки, не  нашел  ничего  лучшего,  как  брякнуть:
грешен, служил под знаменами царских генералов. Так и влетели в
протокол  слова  эти,  ничего  вообще  не значащие, поскольку в
царской армии служили солдатами миллионы мужчин. Но словечко-то
произнеслось,  словечко-то  записалось,  и  какой-то   товарищ,
сидевший  на  анкетах  и  протоколах,  службу  в  царской армии
признал предосудительной, хотя никакой вины за отцом  не  было:
советская   власть   такую  службу  не  считала  преступной,  а
инвалидам империалистической войны выплачивалась пенсия. Но еще
до разговора с отцом к Гастеву пришло осознание: власть  дурна,
криклива,  злобна  и склонна законопослушного обывателя считать
объектом уголовного преследования, даже если  тот  ничегошеньки
не  совершил  и живет тишайшей мышью. Дурная власть -- надо это
признать и на  этом  утвердиться.  Дурная:  никогда  толком  не
уразумеешь,  чего она хочет и на кого ткнет пальцем ("Вот он --
сын беляка!"). То ли сама власть рождала исключительно для себя
пролетарских неучей, то  ли  сами  неучи  сварганили  механизм,
называемый  обществом,  только  для собственного пользования --
сейчас  уже  не  разберешь,  запутаешься  в  клубке  причин   и
следствий.  Действующая армия и тыл нуждались в юристах, не раз
на него, Гастева, приходили запросы и приказы:  откомандировать
в  распоряжение  военной  прокуратуры!  А  Гастев издевательски
отговаривался и отписывался: "Юридического образования не имею,
поскольку  обучался   на   хозяйственно-правовом   факультете".
Однажды  у  особиста  лопнуло  терпение,  свалился на Гастева в
окопе, потребовал немедленного ухода с  передовой,  приказ  уже
подписан,  и  Гастев  пошел  на  мировую:  "Ладно, утром, после
боя..." А утром -- осколком задело плечо.  Да,  дурная  власть,
временами   курьезная,  но  если  она  перестанет  смотреть  на
человека исподлобья -- свет померкнет, реки выйдут из  берегов,
засуха  падет  на  Россию-матушку,  и это уж точно, будь власть
иной -- не приперся  бы  мартовской  ночью  Саня  Арзамасцев  с
перекошенной  физиономией: "Слышь, что сказала Гизелка?.. К ней
в Париже ходил сам Илья Эренбург!"
     Тягучий и беспощадный вечер 27 августа 1949 года, ненужные
воспоминания, подозрения в правильности того, чем и как живешь,
отметаемые осознанием: именно потому, что власть такая  дурная,
надо  с  особым  усердием  изобличать  и ловить преступников. И
вопросец  возникает:  зачем  согласился  на  преподавательство?
Неужто  на  деньги  потянуло?  Народный следователь прокуратуры
Нижнеузенского района -- это 875 рублей в месяц,  здесь  же,  в
институте,  втрое  больше, да и для приварка ведется немецкий в
школе рабочей молодежи. Там, в районе, --  ни  одной  спокойной
ночи,  местное  начальство волком смотрит, прокурор отшвыривает
обвинительные заключения, по сущим пустякам отправляя  дела  на
доследование. Здесь -- почитывай книги да холодным глаголом жги
сердца  студентов.  Там  --  койка  в  Доме колхозника и поиски
кипятка по утрам. Здесь  --  отдельная  квартира,  предсмертный
подарок  матери,  нашедшей  умирающую  родственницу с излишками
жилплощади. Благословенный оазис, место  отдохновения,  которое
тянет  к  еще  большему  удалению от людей, и несколько месяцев
назад родилась не безумная идея:  а  не  турнуть  ли  уголовный
процесс да переключиться на римское частное право с последующим
чтением  курса  по оной дисциплине? Прикупить кое-какие книги в
букинистическом,  углубиться  в  латынь,  история  Греции   уже
почитывается  с  великой  пользой,  весталки и гетеры отнюдь не
походят на аделей и жизелей века нынешнего. Но -- тянет к  себе
старое  и  незабытое,  сладострастно  манит упоительный процесс
поиска злодея, что-то  детское  проступает  в  сосущем  желании
уличить   преступника   во   лжи,  и  с  веселой  брезгливостью
замечается: он,  преподаватель,  и  студенты  --  это  длящаяся
схватка  добра  и  зла,  и  обычный  экзамен  напоминает скорее
допрос, а не проверку знаний. Студент с экзаменационным билетом
-- это ж подозреваемый, неумело скрывающий лень  и  невежество,
человек,  который  алиби  свое подтверждает лживыми показаниями
свидетелей -- учебниками якобы  прочитанными,  присутствием  на
лекциях,  что  фиксировалось;  да  и  сама  процедура  экзамена
соответствует  статьям   уголовно-процессуального   кодекса   и
неписаным тюремным правилам. Все идет в ход, чтобы вырваться на
волю, то есть сдать предмет на тройку и снять с себя обвинение.
Тут и перехваченные "малявы", то есть шпаргалки, тут и оговоры,
то есть ссылки на классиков, бывалые сокамерники поднатаскивают
новичков, нередок и шантаж, преступники временами демонстрируют
свою  близость  к  власть  имущим,  а  преступницы  намекают на
обладание достоинствами Адели и Жизели. Приходится прибегать  к
очным  ставкам  и  перекрестным допросам, некоторые преступники
хорошо  усвоили  смысл  явки   с   повинной   и   необоснованно
рассчитывают  на  снисхождение,  которого  не будет, потому что
преподаватель Гастев -- это следователь,  а  выносит  приговоры
судья,  он  же  декан, ценящий Гастева, с которым изредка ведет
споры -- наедине,  в  коридоре,  вдали  от  парторговских  ушей
внимает  речам  его,  имеющего  особое  мнение  о  прокурорском
надзоре, о соучастии, вине и объективном вменении, -- и, слушая
крамолу, декан испытывает удовольствие, на лицо  его  наползает
гнусненькая  улыбочка  порочного мальчугана, который только что
оторвал глаза от похабной картинки.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0478 сек.