Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Анатолий Азольский. - Облдрамтеатр

Скачать Анатолий Азольский. - Облдрамтеатр

       До четвертинки -- рукой подать, магазин рядом, но заходить
туда опасно,   впереди   вышагивает   знакомый   из   областной
прокуратуры. И так уже ползет слушок о загулах, в которые якобы
впадает  бывший  народный  следователь,  и  Гастев  свернул   в
переулок,  не  дойдя  до магазина; теперь, весь находясь в году
сорок пятом, никого уже не видел он и видеть не мог, ибо  после
полудня  3  сентября  того  года  был  дома  и собирался идти в
институт -- восстанавливаться. Позади -- война,  демобилизация,
возвращение  в  родной  город,  военкомат,  милиция, домоуправ,
паспортный стол; впереди -- учеба, диплом,  работа.  Офицерские
брюки,  хромовые сапоги, начищенные до блеска, китель (ордена и
медали на нем поблескивают и позванивают),  зачетная  книжка  в
кармане,  погоны  сняты,  но  фронтовым  духом  веет  от кровью
заработанных наград, от нашивок за ранения,  --  в  таком  виде
хотел  предстать  перед  институтской верхушкой: да, это я, тот
самый, которого спихнули вы на  ХПФ,  и  не  надо  жалких  слов
оправдания,  я  вас прощаю!.. Осмотрел себя в зеркале, подвигал
плечами и замер -- увидел отраженный взгляд матери,  любующейся
сыном,  услышал  вздох  ее: "Ну, теперь можно..." И что "теперь
можно" -- понял. Умирать можно -- вот  что  недоговорила  мать.
Она родила сына, она вырастила его, она вымолила у судьбы жизнь
его  на  войне, сын перенес уже смерть отца и теперь безропотно
встретит  кончину  матери.  И  стыдно  стало   --   перед   кем
выхваляться  вздумал? Плевать ему на институтское начальство!..
Сапоги -- в угол, китель  и  брюки  --  на  вешалку,  из  Вены,
последнего  места  службы,  привезены три костюма, выбрал самый
скромный, поцеловал мать  --  и  на  трамвай.  По  уважительной
причине      отсутствовал      студент     четвертого     курса
хозяйственно-правового  факультета  Гастев  Сергей  Васильевич,
прошу зачислить в институт для продолжения учебы -- такая форма
поведения  выбралась.  Встречен  же  был  сверхрадушно, обнят и
расцелован, выяснилось к тому же, что оскорбляющий ухо  и  глаз
ХПФ  ликвидирован, отныне деление на чистых и нечистых проходит
по другим признакам: судим -- не судим, есть ли родственники за
границей, а главное -- проживал ли на  временно  оккупированной
территории.   Приказ  о  зачислении  был  немедленно  подписан,
Гастева определили на последний курс, обязав досдать  кое-какие
дисциплины,   студенческий   билет   выдали   без   проволочек,
оставалась сущая ерунда -- получить учебники, тут-то и возникла
закавыка, без которой власть не была бы властью: требовался еще
и читательский билет в библиотеку, которой ведал почему-то  зам
по   хозяйству,   --   его   и   пошел   искать  Гастев,  часто
останавливаясь   у   незабытых   аудиторий.   Всесильный    зам
обосновался  на  первом  этаже,  куда-то  вышел "на минутку", в
приемной на стульях вдоль  стены  расположились  первокурсники,
судя по несмелости, а на столе (а не за столом!) сидела молодая
и очень привлекательная женщина, сидела в чересчур вольной позе
-- так,  что угол стола раскинул ее ноги и туго обтянул юбку на
бедрах  возбуждающей  полноты.  По  позе  этой,  по  тому,  как
умолкали  парни,  когда  женщина  открывала  рот,  Гастев решил
поначалу, что  на  столе  сидит  методистка  какой-то  кафедры.
Вместо  блузки  --  спортивная рубашка с короткими рукавами, на
ногах -- танкетки, тупоносые и на широкой платформе  туфли,  на
запястье -- мужские часы, а не крохотные дамские из поддельного
золота (их мешками везли из Германии), волосы темно-каштановые,
без  каких-либо  следов  завивки,  брови смелые, глаза серые, и
глаза эти секунду подержались  на  Гастеве,  когда  тот  вошел,
отвелись,  абсолютно безразличные, и минуло две или три минуты,
прежде чем женщина спросила: "А вы по какому вопросу, товарищ?"
-- задала  вопрос,   даже   поворотом   головы   не   обозначив
"товарища",  а  лишь  слегка  изменив  тон,  каким  говорила со
студентами. Гастев не ответил, не испросил и разрешения курить,
поскольку студенты дымили вовсю. Единственная пепельница --  на
столе,   и  оказалось,  что  женщина,  с  десяти  шагов  весьма
миловидная, вблизи смотрелась удручающе иной: и глаза вроде  бы
как-то  косо  помещены на сплюснутом лице, подбородок выступает
нагловатенько, и лоб какой-то не такой, манеры  и  речи  же  --
нахраписты  и  угодливы,  как  у пристающей к прохожим торговки
краденым, чего не  видели  или  не  хотели  замечать  студенты,
ловившие каждое слово девки с раскинутыми ногами. Сомневаться в
том,   что   говорилось   ласково-воспитательным   тоном,   она
запрещала, и даже если студент всего  лишь  переспрашивал,  она
обрывала  его  так, что ответ напоминал оплеуху или зуботычину.
По этой манере затыкать  рты  и  превращать  диспут  в  монолог
Гастев  догадался:  не  методистка,  а  какая-то  комсомольская
начальница, обязанная глаз не спускать с вверенных ей овечек, к
каким она относила и приблудную овцу,  Гастева  то  есть,  всем
поведением  своим  являвшего  признаки непослушания, потому что
дважды  или  трижды  возникшая  пауза  призывала  Гастева  хоть
словечком  проявить  интерес  к  разговору,  на  что он отвечал
презрительным  молчанием.  А  шла  речь  о  романе   известного
писателя,    живописавшего    подвиги   комсомольцев,   всецело
посвятивших  себя  борьбе  с  немецкими  оккупантами.  Нашлась,
однако,  в  комсомольской  организации  парочка,  которая -- по
смутным намекам писателя -- вступила в "близкие отношения",  не
прерывая,  впрочем,  борьбы,  что никак не устраивало открывшую
диспут  начальницу.  "Не-ет!  --  негодовала  она.  --  Раз  ты
сражаешься  за Родину, то будь добр -- посвяти борьбе все силы,
забудь о половых различиях!.." И тут же,  не  удостоив  Гастева
взглядом,  она  чуть  понизила  голос, и будто кнут взвился над
ним: "Вам надо подождать, товарищ!" А он стиснул зубы от злобы,
потому что вспомнил, кто пытается командовать им  и  как  зовут
командиршу.  Людмила Мишина, в институт поступившая годом позже
его, но еще в школе  он  слышал  о  гадостях  этой  самозванки,
всегда  норовившей  стать  начальницей  и  умевшей выискивать в
человеке  изъян  или  недостаток,   чтоб   гвоздить   по   нему
безжалостно  и безостановочно. В пионерлагере она так зашпыняла
хроменькую девочку, заставляя ее бегать наравне со  всеми,  что
та  едва  не  повесилась, из петли ее вытащили, в кармане нашли
записку: "В могиле ноженьки мои станут прямыми".  Пионервожатую
потянули  было  на  расправу,  но  лишь  слегка  пожурили; мать
хромоножки продолжала, несмотря на  угрозы,  твердить:  посадят
когда-нибудь   эту  мерзавку  Мишину,  обязательно  посадят,  с
преступными наклонностями она!
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.9532 сек.