Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Петр АЛЕШКОВСКИЙ - Седьмой чемоданчик

Скачать Петр АЛЕШКОВСКИЙ - Седьмой чемоданчик

IV
Глубокое
1
В самом конце моей дачной жизни, в мае, последняя глава рукописи, вроде бы
сложившаяся, стала вдруг казаться мне плохо продуманной и сильно смахивала
на кичливый мемуар. Как всегда в таких случаях, я много и беспорядочно
читал.
Почти десять веков назад в Киото - тогда он назывался Хэйан и был столицей
Японии, жила женщина, звали ее Сей-Сенагон. Однажды ей подарили кипу хорошей
бумаги, и она начала вести записки. Неспешно погружался я в этот мир,
поражаясь смелости молодой женщины, так свободно повествующей обо всем, что
ее волновало.
"Мои записки не предназначены для чужих глаз, и потому я буду писать обо
всем, что в голову придет, даже о странном и неприятном",- замечает она,
защищая свое право писать, о чем считает нужным.
Если б я мог, как она, последовательно и неспешно описывать то, о чем думал
и переживал, но сосредоточиться на одном сюжете не удавалось. Исписанные
листы летели в корзину. Вечерами, глумясь над своим бессилием, я сжигал их
вместе с неотправленными любовными письмами, тщательно следя, чтобы огонь
пожрал все до буквочки, ворошил палкой прогоревшие остатки, на которых назло
мне, словно написанные симпатическими чернилами, проступали ненавистные
слова. Я крошил пепел на мелкие чешуйки, перетирал палкой в золу, а затем
садился на большое бревно около кострища, курил последнюю перед сном
сигарету и смотрел в низкое немое небо.
В один из дней мне попалась на глаза книга Проппа "Русская сказка". Изучив
ее, я вдруг написал две легенды о том, как черт посетил Москву, как он
безнадежно влюбился и что из этого вышло. Разрядка оказалась кстати.
Теперь я палил костер из собранных на участке веток, долго глядел в огонь,
пытался выстроить последнюю главу о прабабке в соответствии с известными
законами риторики, но скоро уставал от бесплодной игры. В одиноком вечернем
сидении мне являлись такие сны наяву, что не хотелось уходить в дом. Ночные
сны были жестче, холодней и более походили на реальность.
Как-то утром я проснулся рано - только-только появилось солнце. На дальних
улицах у леса кричали петухи. Я поднялся на второй этаж к рабочему столу и
принялся писать сказку, она, как мне казалось, могла соединить прошлое с
настоящим, не вернуть, но понять его, уплотнить до обозримых форм.
В окне сквозь несметенный зимний мусор холодными плешинами проступал бетон
дорожки - его пятна походили на следы, на них падали косые тени деревьев.
Солнечные блики красили местами дорожку в желтый и желто-оранжевый,
коричневые иголки по краям пятен розовели, а в красках тени преобладал
фиолет.
Впрочем, стоило солнцу уйти, как все скучнело, только воздух был еще чист, и
по всему участку неслась песня мелких птиц. Я четко помнил, что вечером
запер калитку на крючок, но теперь она была распахнута настежь.
Большой каштан шевелил семилистьями, они походили на крылья доисторических
птиц. Клен, шиповник, жасмин, бузина - тень и пробивающееся сквозь хлорофилл
солнце рождали бесконечные оттенки зеленого, провисшая хвоя старых елей на
их фоне казалась черной и сухой. В дальнем углу сада, вся усыпанная белым
цветом, светилась яблоня. Внизу, у забора, на месте бывших грядок выросли
голубые незабудки.
Несколько нужных мне книг лежали на привычных местах, в том числе "Русская
сказка" Проппа. И еще старая тетрадь в сафьяновом переплете - мама дала
почитать записки о нашем далеком предке Георгии Христофоровиче Зографе -
основателе фамилии. Я открыл ее: почерк прошлого, может быть, начала нашего
века - отмененные революцией "яти", фиолетовые чернила, аккуратные,
убористые буквы, четко выдержанные поля - за всем угадывалась женская рука.
Я принялся читать историю предка.
"На границе Вологодской и Ярославской губерний среди глухих лесов стояла на
пригорке большая старинная усадьба со множеством служб, кладовых, флигелей
для многочисленной дворни, и скотных, и птичьих, и тому подобных построек,
центром которых был большой барский дом, окруженный с одной стороны
палисадником, с другой - большим садом с оранжереями и грунтовыми сараями.
Окна дома все были со ставнями, которые запирались на ночь, особенно во
время сильных морозов. С обеих сторон дома, по обычаю того времени, были
балконы, выходившие один в сад, другой на большой двор. Два крыльца, одно
под названием парадное, другое - девичье, вели в сени, из которых одни сени
вели в парадную часть дома, другие - в жилую.
Хозяин имения Георгий Христофорович Зограф родом был грек, и очень странным
казалось, что на дальнем севере основался уроженец юга. Собой он был
красавец, высокий брюнет, стройный, со жгучими глазами в форме миндаля,
продолговатыми и лучистыми. Веселый и добрый, но вспыльчивый и очень прямой,
не любивший окольных путей, всегда во всем действующий напрямик и не
стеснявшийся иногда высказывать, хотя бы и не очень приятно, правду в глаза,
он был любим всеми, как соседями помещиками, так и своими крепостными.
Отец Георгия Христофоровича, Христофор Иванович, был богат и занимался
вместе с братом своим, Николаем Ивановичем, торговлей с Персией. Вся семья
Зографов жила на юге России, и детство Георгия Христофоровича протекало в
очень богатой обстановке. Отец и дядя готовили ему блестящую будущность
коммерсанта, одевали его роскошно, феска его была вся вышита золотыми
червонцами. Костюм он носил национальный, греческий, который к нему очень
шел, так что на него любовались жители городка, в котором у них был дом и
большой сад.
Кроме Георгия Христофоровича, у родителей его были еще два сына, Дмитрий и
Петр, и четыре дочери: Софья, Фатима, Надежда и Мария. Старшим был Жоржица,
как его называли в семье. Весело и беззаботно прожил он свои детские годы,
но когда ему минуло девять лет, неожиданная катастрофа изменила весь быт
семьи: корабли Зографов, нагруженные ценными товарами и направляемые в
Персию, потонули во время бури на море, и Христофор Иванович, более
пострадавший, чем брат его, оказался разоренным в пух и прах. Георгий
Христофорович рассказывал, как плакала его мать, когда пришлось отпороть
золотые, которыми была расшита его феска, чтобы купить на эти деньги еду для
семьи.
Во время краха дядя Жоржицы, Николай Иванович, был в Петербурге и Москве по
торговым делам и не мог помочь разорившемуся брату ввиду дальности
расстояния. Николай Иванович Зограф был для своего времени очень
просвещенный человек, интересовавшийся науками, особенно астрономией,
которой занимался с увлечением. Им была пожертвована земля для постройки
здания московской обсерватории, находящейся и до сего времени под зданием
обсерватории Московского университета.
Вернувшись в свой родной город, он, как энергичный и отзывчивый человек,
прежде всего помог растерявшемуся брату немного прийти в себя.
Затем, устроив его семью, взялся за воспитание старшего племянника, мальчика
в высшей степени живого, способного, красивого, но избалованного матерью до
крайности. Нанят был учитель, который должен был выучить Жоржицу "тому, что
сам знал". Ученье шло не особенно успешно, так как мальчик увлекался больше
всего музыкой, к которой чувствовал склонность с самого малого возраста.
Вместо зубрежки вокабул он купил себе маленькую скрипку и самоучкой выучился
играть. Дядя и отец не раз заставали его за этим занятием, и ребенка больно
били и секли за то, что он "занимался ерундой". Но это не помогало. Скрипка
тянула к себе мальчика неотразимо. Однажды отец поймал его в саду за игрой,
вырвал из рук его инструмент и разбил в щепки о голову мальчика, несмотря на
отчаянный крик: "Бей меня сколько хочешь, отец, но пощади скрипку".
Спустя некоторое время мальчик, очень грустивший о своей скрипке, печально
бродил около дома. Вдруг послышались ему издали звуки музыки. В одно
мгновение он полетел на них и, добежав до главной площади городка, увидел
собравшуюся кучку людей. В середине стояли бродячие музыканты и играли
что-то очень веселое. Здесь были скрипка, бас и какие-то деревянные дудки, в
которые музыканты дули, очень забавно оттопыривая щеки. Когда пьеса
окончилась, то один из дувших в дудку сбоку, взял ее, развинтил, выпустил из
отверстия слюну и, сложив вдвое, спрятал за голенище сапога.
Жоржица смотрел на все эти манипуляции с благоговением и замиранием сердца
и, выждав, когда столпившийся народ отхлынул от музыкантов, подойдя к ним,
вежливо снял свою феску, на которой красовались два золотых, и, низко
поклонившись, проговорил: "Как хорошо вы играли, ах, спасибо вам, милые
музыканты, и счастливые же вы, никто вас не бьет за то, что вы играете, а
вот меня больно секли за то, что я на скрипке играл..." - Тут мальчик не
выдержал и разрыдался.
- Ну, малец, не плачь, знать, умные люди тебя били, не сладко, брат, наше
житье музыкантское. Учили-то нас баре. Далеко отсюда родина наша. Слышь,-
понижая голос и наклоняясь почти к уху мальчика, сказал один из них,- беглые
мы. Все четверо беглые. Из-под Владимира города, там, брат, наш помещик
выучил нас, у него оркестр был. Сам-то он все бы ничего, ну а уж выискал
немца капельмейстера и не дай Бог какого злодея, он с нас чуть кожу не драл.
Вот мы терпели, терпели, да уж и невмочь стало. Перемигнулись раз - да и
айда в леса. Там и скрывались недели три и инструменты барские с собой
стяпали. Потом христовым именем и побрели. И холод, и голод видели, царица
небесная, говорить-то уж нечего. А в бегах мы уже шесть лет сравнялось. Иной
раз сердце-то рвется, повидал бы места свои родные, а тут - ду-ду-ду - играй
хотчей. А ты еще говоришь: счастливые мы.
Жоржица с вниманием выслушав рассказ музыканта, вздохнул и сказал:
- Нет, все-таки вы счастливей меня, ну-ка дайте мне хоть посмотреть на ваши
дудочки.
- Это не дудочки, малец, а видишь - у него кларнет, а у меня - флейта.
Жоржица начал бесконечные разговоры с музыкантом, просил его показать, как
играют на флейте, очень скоро запомнил все приемы и стал усиленно просить
продать ему флейту, предлагая в обмен за нее два золотых, красовавшихся на
его феске и составлявших его собственное достояние.
Наконец торг был закончен, и флейта перешла в собственность мальчика,
который с восторгом спрятал ее за пазуху. С этого момента он начал учиться
на флейте опять самоучкой, убегая для упражнений в соседний с городом лес.
Впоследствии Георгий Христофорович очень недурно играл на флейте и любил
рассказывать, как ему доставалось за любовь к музыке".
3
Тут чтение пришлось прервать. Снизу несся страшный грохот, словно кто-то
пытался высадить окно открытой ладонью. На даче происходили непонятные вещи,
я весь превратился в слух и даже обрадовался, когда грохот на первом этаже
повторился снова.
- Кто там? - грозно спросил я и, не получив ответа, пошел вниз, прихватив
острую стамеску.
Хищно отставив руку с инструментом, как ходят гангстеры в боевике, я
осмотрел пустую кухню, коридор, осторожно ступая, вошел в большую комнату. В
окно билась большая серая ворона, залетевшая сюда через открытую на веранду
дверь. Я подбежал к подоконнику, рванул шпингалеты и выпустил пленницу на
волю. Птица улетела недалеко, опустилась на траву, вытянула шею, смотрела на
меня выжидающе и нахально. В ней было столько комичного, что я не выдержал и
рассмеялся:
- Лети, дура, с тебя должок!
Ворона утвердительно моргнула, смешно запрыгала прочь, взлетела и исчезла в
сплетении зеленых веток.
Птица в доме - плохой знак, быть может, я сам его накликал, описав в сказке
явление моей умершей прабабки Евгеньевны. Она пришла ко мне сюда, на дачу,
села в плетеное кресло, посмотрела сквозь меня уставшими, бесцветными
глазами.
- Ты хотел поехать в Глубокое, поезжай, только вряд ли что поймешь,- сказала
Евгеньевна в моей рукописи.
Я отправился пить кофе и, пока кипятил воду, думал о подобных мемуарах,
романтизировавших прошлое.
Крылоподобные листья каштана за окном теперь больше походили на рояльные
молоточки - они поднимались и падали, словно кто-то, заключенный в ствол
дерева, самозабвенно перебирал костяшки клавиатуры.
4
Сколько себя помню, Евгеньевна всегда была старой, то, что у нее есть имя
Ольга, я узнал уже в школе. Она жила на улице Бориса Галушкина в
трехкомнатной коммуналке на первом этаже. Раз в году, на ее день рождения,
родственники собирались за старинным круглым столом. Евгеньевна пекла
кулебяку, варила студень и картошку - остальное приносили гости: кто что
мог. Я не понимал степени ее бедности, как не понимал ее возраста. Цифры я
осмыслил позднее: пенсия - двадцать восемь рублей в месяц, колхозники
получали тогда больше. Год рождения - одна тысяча восемьсот восемьдесят
второй. Когда случилась революция, ей было тридцать пять. Через два года от
сердечного приступа умер муж. В девятнадцатом. В последние два года своей
жизни он стал морфинистом.
Сама она умерла в семьдесят восьмом, прожив последние пятьдесят девять лет в
полном одиночестве. До тридцати пяти жизнь в имении отца, затем мужа, с
тридцати семи - работа в лаборатории биологического института: мытье
пробирок и нищета. Двум своим детям она дала высшее образование. Была,
правда, в тридцатых слабая попытка изменить жизнь - она привела домой
мужчину, но моя бабка, ее дочь, встала на дыбы, и тихая Евгеньевна покорно
прогнала возможное счастье прочь. Вскоре дочь, не выдержав тесноты жизни,
порвала с матерью все отношения.
В той ее последней комнатушке все было собрано из остатков - темное,
прокопченное красное дерево, столовое серебро, которое она чистила зубным
порошком, швейная машинка "Зингер" с перламутровыми вставками - цветочки,
ангелочки на черном корпусе, похожем на печального ослика. Одна из картин
висела еще в отцовском имении - портрет древнего философа: крупный, высокий
лоб с глубокими залысинами, печальные, возведенные горе глаза, всклокоченная
борода и жилистая рука старика, покоящаяся на пустоглазом черепе.
В Евгеньевне было что-то мужское, и в первую очередь, наверное, большой
фамильный нос, красный и шмыгающий, и еще руки - сухие и шершавые ладони и
нервные пальцы, которые она вечно старалась куда-то спрятать или пристроить
при разговоре. Когда на дне рождения возникал общий разговор, Евгеньевна
отстранялась, непонятно было, слушает ли она говорящих.
Книги она, кажется, читала и даже ходила на выставки в Пушкинский музей. На
стенах ее комнаты не было ничего лишнего, тем удивительней было мне однажды
обнаружить новую картинку, открытку, приколотую булавками в углу напротив
кровати. Это был карандашный рисунок Ван-Гога, из ранних, когда он много
рисовал шахтеров, стариков из богадельни, крестьян. Назывался он: "На пороге
вечности".
Старик сидел на простом стуле на фоне кирпичной стены. Тяжелая, лысая голова
уронена в большие сжатые ладони. Согбенная мощная спина очерчена жирной
волнистой линией. Рисунок был сделан в год ее рождения - в одна тысяча
восемьсот восемьдесят втором. Не думаю, впрочем, чтобы Евгеньевна придавала
значение этому случайному совпадению.
Я больше любил смотреть на вангоговского крестьянина, чем на романтического
философа с черепом, почему-то он напоминал мне портрет Достоевского. Я так и
сказал однажды за столом: "Плачущий Достоевский",- и пом-ню - все
рассмеялись. Не знаю, куда делась эта открытка.
Когда я спросил Евгеньевну, почему она выбрала именно этот рисунок, она
скромно сказала:
- На выставке давали.
Евгеньевна вставала рано - стирала, гладила, шила, подшивала. С
младенческого возраста все мои рубашки прошли через ее руки. Она старалась
помочь чем могла. Подарила маме на свадьбу белую льняную скатерть - кружева
в тысячи стежков Евгеньевна сплела сама.
Сухонькая и всегда чистая - кроме каш и хлеба, она мало что могла себе
позволить. Два-три раза в месяц, созвонившись с моей мамой, садилась утром
на трамвай, ехала через всю Москву и долго еще шла пешком - экономила десять
копеек на метро. Она появлялась в нашем дворе: сумка в руках, в ней мои
отглаженные, заштопанные рубашки, штаны, носки и обязательный подарок -
оловянный солдатик или копеечная машинка. Игрушек у меня было много -
я не ценил ее подарков.
Она приходила, мама сдавала меня ей и убегала на работу. Я, воспитанный
мальчик, подбегал к прабабке, тыкался лбом в ее плоский живот, ждал, пока
она, запустив дрожащую руку в мои волосы, словно слепая, ощупает мою голову,
и мчался скорее прочь. Иногда я пробегал мимо скамейки, где она читала книгу
или смотрела вдаль черепашьим застывшим взглядом, что-то кричал ей на бегу -
она никогда не задерживала меня. Мне было с ней не интересно.
Когда наступало время обеда, она подзывала меня и доводила до подъезда -
ритуал, который я не любил,- в остальные дни я гулял сам и сам возвращал-ся
домой. Она сажала меня в лифт и снова гладила на прощание жадно и поспешно,
что-то блеяла вдогон, голос ее был по-старчески некрепок. Опустив глаза,
уходила. В квартиру не поднималась никогда - боялась встречи с дочерью.
Позднее, на днях ее рождения, я всегда приставал к Евгеньевне с расспросами
о дореволюционной жизни.
- Все было правильно, земля нам не принадлежала, мы знали, что она
крестьянская,- отвечала прабабка заготовленным советским клише.
Ее род был разорившийся, но знатный. Рукины вели родословную то ли с
пятнадцатого, то ли с шестнадцатого века. Умерший в девятнадцатом году муж -
Юрий Николаевич Зограф, сын известного профессора биологии, был из
среды московской интеллигенции, брак считался мезальянсом. С какой только
теперь стороны смотреть?
Она не умела жаловаться, правда, не умела и рассказывать, всегда стеснялась
собеседника, боясь показаться навязчивой. В довоенные годы Евгеньевна много
путешествовала по России на своих двоих. В ее комнатке стояла этажерка со
старыми путеводителями. Прабабка пролистывала их, почти не комментируя:
соборы, церкви, крепостные стены с башнями, картины из провинциальных
музеев,- иногда она роняла:
- Собор в Юрьеве-Польском,- словно читала вслух подпись под фотографией.
Мне чудились старые поезда с узкими деревянными скамейками, подножки,
спускающиеся от двери почти до земли, усатые кондукторы в темно-синей форме
с нашивками, галифе и надраенных до блеска сапогах. Полустанки. Бедные
провинциальные городишки с водокачкой и пожарной каланчой, пыльные улицы и
скучающие в тени кустов собаки, тяжело дышащие, высунувшие из пасти свои
фиолетовые языки. Евгеньевна с котомкой за плечами - путница с довоенной
фотографии, одна идет по какому-то полю. Были ли у нее деньги на ночлег?
Когда она умерла, в посудном шкафу нашли двести пятьдесят рублей на
похороны. И еще, находясь в здравом уме, она подарила каждому близкому
родственнику по золотому николаевскому червонцу. Прожила она девяносто шесть
или девяносто восемь лет - так никто точно и не знает,- накануне своего
сорокалетия она с испугу убавила в анкете год или два.
За год до смерти у нее отказали ноги. Бабка, узнав о болезни матери, вызвала
такси и сама перевезла Евгеньевну в свой дом. Мелкими, с невероятным трудом
дающимися шажками, раскачиваясь из стороны в сторону, скользя невесомой
рукой по обоям, тащилась она в туалет и обратно: опустив глаза в пол, всегда
замирая, если встречала кого-то в коридоре. Днем она сидела в кровати на
смятых простынях и, когда случалось зайти к ней в комнату, спешила спрятать
в кулак хлебную корку, которую жевала в одиночестве. Она почти ничего не ела
- говорила, что не голодна.
Две последних недели в больнице она провела на капельницах. Истаявшая, в
старческой бороде, с большим фамильным выступающим носом, она лежала
неподвижно, то впадала в забытье, то возвращалась на этот свет, чуть поводя
мутными глазами из стороны в сторону. Она уже не говорила. Только раз на
утреннем обходе вырвала из вены иглу и, когда врачи вернули капельницу на
место, прошептала:
- Хватит, больше не могу жить!
От нее осталась мебель красного дерева, две картинки и фарфоровая омарница.
Еще остались мемуары - около сотни страниц на машинке, начинающиеся словами:
"В одна тысяча девятьсот семнадцатом году..." Ничего интересного, кроме
генеалогических сведений чисто семейного характера, я там не почерпнул. За
столь долгую жизнь все можно было и забыть.
Я вспоминал Евгеньевну: белая, чистая блуза, простые, всегда аккуратные
длинные платья, ее стыдливость. Я пытался вспомнить запах в ее комнатушке,
но не смог, вспомнил только зеленые тополя за окном, застящие свет. Значило
ли это, что день рождения ее был весной?
5
Нахальная ворона сидела на нижней ступеньке крыльца. При виде меня она
соскочила на бетонную дорожку и зашагала не оглядываясь: тянула когтистую
лапку, аккуратно опускала ее на бетон - правая, левая, правая, левая -
ворона маршировала к калитке, явно приглашая следовать за ней.
- Жизнь следует менять решительно,- так говаривал один мой знакомый,
сменивший четырех жен.
Я сел в "жигуленок" и отправился в Глубокое. Солнце уже начало припекать.
Поднимающаяся над дорогой влага дрожала, тени стали прозрачны и невесомы.
Несколько раз в боковом стекле я замечал стремительно летящую над полем
ворону, словно та дачная птица сопровождала меня в моем путешествии.
Машину пришлось оставить в лесу на полпути - дальше для нее дороги не было.
Я пошел по густому логу, поросшему целой зарослью папоротника, осинника и
редкими елками. В забитых липкой грязью глубоких колеях отпечатался след
тележного колеса.
Лес здесь рос самосевом, на редких полянках болотная трава была уже высока и
еще блестела от утренней росы. Какое-то время я шагал прямо, но постепенно
дорога стала сворачивать влево, плавно огибая большое кочкастое болото.
Птицы уже не пели. Лес начал меняться - замелькали нескошенные лужки, и
наконец потянулся сосновый бор с гладким, усыпанным хвоей мхом. Сквозь
деревья блеснула гладь лесного озера. Я лег в теплый сухой мох, опершись
подбородком на руку смотрел, как усыпляюще бликовала вода. Травинка перед
глазом слегка дрожала, дальний лес на другом берегу расплывался
малиново-зеленым пятном, деревья поближе двоились в поднимающихся от воды
испарениях. Я попал на Глубокое. На биостанцию, основанную в 1891 году моим
прапрадедом, профессором биологии московского университета Юрием
Николаевичем Зографом.
Я смотрел на косую изгородь, дровяной сарай, простую курную избу на берегу.
Весельные лодки качались у мостков. Деревянный стол на козлах был вынесен на
траву перед домом, пестрое общество за ним вкушало поздний завтрак. Во главе
стола блестел большой ведерный самовар.
Люди говорили громко, перебивали друг друга, смеялись. Бородатый старик с
тяжелым брюхом, утонувший в глубоком плетеном кресле, без сомнения, был моим
прапрадедом. Он сидел у самовара на почетном месте и наслаждался покоем и
окружающим его весельем. Из дома вышла молодая женщина в длинной юбке, черты
лица издалека было трудно разобрать. Ее встретили шумными возгласами, я даже
расслышал имя "Ольга". Евгеньевна скромно присела у края стола, потянулась
за чашкой.
Поздний завтрак подошел к концу. Люди разбились на группы - одна,
возглавляемая профессором, отравилась в лес, другая, погрузившись в лодки,
поплыла по спокойной воде озера.
Евгеньевна собрала посуду, помыла ее с мостков. Сложила в большой таз, но не
унесла в дом. Она стояла ко мне вполоборота, молча смотрела куда-то вдаль,
поверх воды, руки ее при этом безостановочно теребили поясок на платье.
Совсем близко на поваленный ствол села пестрая трясогузка. Черные бусинки
глаз тревожно стрельнули в мою сторону, и птичка засеменила прочь, как
балерина, вспорхнула с конца ствола и отлетела к озеру.
Вдруг имя, несколько раз повторенное, пролетело над водой, эхо раздробило и
разметало его по лесу. Женщина легко соскочила с мостков, пробежала по
берегу и исчезла в высоких прибрежных камышах.
Дом стоял пустой, с приотворенной дверцей, солнце уже давно перевалило за
полуденную отметку. Тишина кругом зависла, как ночью,- звенящая, когда
каждая капля, сорвавшаяся с крыши, кажется словно отлитой из свинца. Стена
леса амфитеатром отражалась в глади озерной воды, низкие тучи наползали на
солнце, предвещая ливень.
6
Щетки "жигуленка" с трудом справлялись с потоками воды. Моя попутчица
застыла на переднем сиденье, в руках у нее почему-то был зажат деревянный
гребень. Мне вдруг помнилось, что я увожу из Глубокого Евгеньевну, краду ее
из той жизни в другую, где еще что-то можно изменить, но я отбросил
наваждение и крепче вцепился в руль - машину сильно кидало на мокрых ухабах.
Вдруг ухо уловило страшный гул надвигающейся погони - что-то грубое,
механическое и тяжелое, урча от ненасытной злобы, рвалось вслед за нами.
Горящие глаза, как две мощные фары, рыскали по деревьям, били сквозь пелену
дождя. В их свете я разглядел ворону, она летела посередине лесной дороги,
указывая нам путь.
- Бросай! - закричал я и ткнул пальцем в гребень. Женщина испуганно кинула
его через плечо в приоткрытое окошко.
Непроходимая чаща тут же сомкнулась за нами, беспросветная и черная. Как
ночь. Но тот, кто догонял, ломился сквозь деревья, грыз их железным зубом, и
вот уже сквозь темень блеснул и забил опасный, настигающий родник света,
слепящий и лишающий воли, как змеиный глаз.
- Спасай же, ну! - крикнул я что было сил, призывая хитрую птицу, завлекшую
меня сюда.
Женская рука легла мне на плечо:
- Давай к обочине. Бесполезно.
Я обернулся к сидящей в моем "жигуленке" женщине - это была Зоя, жена
Сильвестра, сторожа с биостанции МГУ на Глубоком озере.
Несколько раз я приезжал к ним. Пил с Сильвестром водку. Он пытался завести
хуторское хозяйство - Сильвестр был из белорусских крестьян,- но ничего у
него не получалось: налоги, изначальная нищета, отсутствие хорошей дороги.
Зоя обычно сидела в стороне, молча глядела в окно, редко роняла горькую
фразу-другую. Она работала геологом в научном институте, но работу свою не
любила. Вдруг, в свои тридцать пять, она влюбилась в залетного мужика, так
не похожего на всех, кого видела раньше вокруг себя, поверила в его сказки.
Прожила с ним пять долгих зим, как на острове, но так и не научилась
свернуть голову куренку. Домашняя живность по-прежнему вызывала у нее
умильный восторг. Теперь, устав от пьяного мужа, все больше замыкавшегося в
себе, от тяжелой работы, от холода, снега, от грязной пятикилометровой
дороги по лесу до хлебного ларька, истосковалась по Москве, по горячей ванне
и удрала со мной не раздумывая - напросилась в попутчицы до столицы.
- Так что, тормозить, ты точно решила?
- Судьба... он же любит.
Я принял вправо к обочине. Гигантский "ЗИЛ-110" обошел нас, дернулся и
застыл впереди. Кругом стояла ночь. Сильные фары грузовика били по полю до
дальнего леса. Крепкая мужская фигура отделилась от кабины, мы вышли
навстречу. Сильвестр бросил на меня жесткий взгляд, уверенно подошел к ней,
отвел в сторону. Я отвернулся. Спустя недолгое время они объяснились и
подошли ко мне.
- Я не в обиде,- начал Сильвестр,- только ни черта ты в сельской жизни не
понимаешь и зря Зойку накручиваешь. Мы еще повоюем, понял?
- При чем тут Зоя и твое хозяйство, я и в прошлый приезд объяснял, зачем
приезжаю.
- Ну?! - выдохнул он с нажимом, но большего сказать не нашелся.
- Приезжай, Петя, приезжай в гости,- пропела из-за его плеча на прощание
Зоя.
Я еще постоял в темноте на грунтовой сельской дороге, потом забрался в
машину и отправился в Москву.
На шоссе, где-то возле Старой Рузы, на переднем стекле, как на экране
телевизора, вдруг явилась картинка.
Я стою перед дверью на площадке лестницы у большой аудитории зоомузея
Московского университета. И вот дверь открывается и из нее высыпает
оживленная толпа студентов, а за ними - удивительное зрелище - скамейки
амфитеатром до самого неба, и из этого поразительного помещения выходит
прапрадед в сюртуке. Бодрый и оживленный. Видно, что всем весело.
Я нажал на рычаг, включил дворники, вдобавок попрыскал на стекло мыльной
водой. Видение исчезло, но взамен расцвело еще одно. Не менее яркое и
радостное.
Небольшой парк с липовыми аллеями, выходящий к реке Озерне. Большой овальный
цветник перед домом с пионами, оранжевыми лилиями и голубым шпорником.
Огромный куст сирени у флигеля. А по дорожкам сада идет прапрадед в легком
чесучовом костюме и английского покроя летней шляпе из луфы с неизменной
толстой палкой с набалдашником в виде бильярдного
шара.
Я смыл и его - все это, связанное с предками и Глубоким, я где-то вычитал
или запомнил, разглядывая полувыцветшие снимки.
7
Мама вышла открывать дверь в старом, еще бабкином халате. Я объяснил, что
еду из Глубокого, но она спросонья, кажется, никак не среагировала на мое
сообщение.
- Есть хочешь?
- Нет.
- Тогда ложись и спи. Хватит колобродить! - грозно сказала она и ушла
досыпать.
Проснулся я поздно, мама давно ушла на работу в музей. Окна зашторены
тяжелыми занавесками, в комнате полумрак. Книжные полки, письменный стол,
когда-то за ним работал отец. На кухне содержательная записка-меню. И
постскриптум: "Прочел ли ты зографскую тетрадь? Она интересная. Хорошо бы
ЭТО опубликовать. Только не воруй!"
Тетрадь была со мной, попивая кофе с бутербродами, я продолжил чтение.
"Когда учитель выучил Жоржицу тому, "что сам знал", молодому человеку было
уже около семнадцати лет. Ввиду его нерадения и неспособности к научным
знаниям решено было везти его в полк.
Военная служба ему понравилась. Полк стоял в Варшаве, и он всегда с
удовольствием рассказывал о красавицах панночках и молодцеватых панах.
Вообще о пребывании в Варшаве он часто вспоминал, говоря, что лучшее время
своей молодости провел именно там. Затем полк был переведен на север России
в Ярославль. Здесь, на балу у губернатора, он встретился со своей первой
женой Надеждой Васильевной Скульской, дочерью одного из богатейших помещиков
Любимского уезда. Красавец поручик очень понравился молодой хорошенькой
девушке, сам увлекся ею и, несмотря на нежелание ее отца, с помощью крестной
матери Нади на ней женился.
Первый год своей женитьбы, по выходе в отставку, он жил у крестной матери
своей жены, так как отец не хотел принимать в дом непокорную дочь и зятя, но
когда у них родилась дочь Вера, то сердце старика смягчилось и молодые
переехали к нему, где для них было приготовлено отдельное помещение.
Обедать, ужинать и пить чай они должны были со стариком, довольно
взбалмошным и вдобавок находившимся под влиянием домоправительницы Марии
Григорьевны, тощей, злой девы, от которой всегда пахло деревянным маслом и
какой-то кислятиной. Приглаженные ее волосы блестели, как начищенные сапоги,
маленькие злые глазки то и дело бегали, никогда нельзя было заметить их
выражения. Говорила она таким сладким, медовым голосом, что Георгия
Христофоровича всегда тошнило от ее разговоров, причем употребляла всегда
слова: "Ангел мой, серафим мой, сахарный мой".
Много, много приходилось терпеть молодой парочке от этой особы, которая
совсем была не рада появлению молодой хозяйки, борясь за свое могущественное
влияние на старика, который по привычке всех бар не любил себя очень
беспокоить. Он предоставлял суд и расправу над подчиненными старостам и
экономкам вроде Марии Григорьевны, умевшим успокаивать и усыплять барскую
совесть, если бы она вздумала кое-когда заговорить. Георгий Христофорович
вспоминал, как старик наказал его и жену по следующему доносу Марии
Григорьевны. Георгию Христофоровичу, жившему на юге и западе России, очень
были не по вкусу тяжелые блюда, подаваемые за обедом и ужином тестя. Так
называемое сладкое тесто, рубцы и толокно - привычные кушанья северян - он
совершенно не мог переваривать. Стол помещичий в те времена отличался
изобилием мясных, тяжелых блюд. И вот раз, выйдя из-за обеда, Георгий
Христофорович, отправляясь с женой на свою половину, сказал: "Удивительно,
как это папаша не умеет совсем заказывать стол, подумай только, каково
справиться с такой программой: щи кислые с гречневой кашей, солонина, пирог
с ливером, котлеты с горошком, потом еще соус из печенок, телятина и блины!
Ведь это прямо ужасно! При этом он всегда обижается, когда не ешь всего, а я
решительно не могу справиться даже с половиной обеда". Эти слова были
услышаны Марией Григорьевной и переданы с прибавлениями. В результате во
время чая Василий Николаевич вдруг гаркнул во всю мочь: "Ну, говори теперь
при дочке и зяте, что они про меня говорили? Что я из ума выжил и не умею не
только что своим имением управлять, а даже и стола заказывать? Ну, говори,
стерва!" Трепещущая Мария Григорьевна пробовала отнекиваться, но старик на
этот раз не размяк, а, грозно стукнув по столу кулаком, опять закричал: "Ну,
говори, не ври, окаянная, нечего лисьим хвостом следы заметать!" Надежда
Васильевна сидела бледная, трепещущая. Бросая умоляющие взгляды то на отца,
то на Георгия Христофоровича, который сначала молчал, но затем, вскочив со
стула, подошел к тестю и громко закричал: "Папаша, советую вам прекратить
эту унизительную для всех нас сцену, посмотрите на Надю, надо ее поберечь,
ведь она в интересном положении. Извините, что напоминаю вам об этом, но при
ее хрупком здоровьи надо воздержаться при ней от всяких криков и сцен".
- Ах ты, щенок, мерзавец!
- Возьмите свои слова назад, папаша, или я сумею постоять за себя и не
позволю никому оскорблять себя!
- Батюшки, убьет, архангелы, уморит! - завизжала Мария Григорь-
евна.
- Вон отсюда, негодяйка, сплетница! - неожиданно вскочивши с места,
вскричала Надежда Васильевна.- Прочь отсюда!
Мария Григорьевна предпочла выйти и, приложив ухо к двери, стала
подслушивать интересующую ее сцену.
- Папаша, если вы желаете, я расскажу вам все, что было сказано Георгием,-
сказала Надежда Васильевна. И повторила от слова до слова все, что было
сказано мужем. Василий Николаевич как-то ничего не нашелся сказать, он,
покачивая головой, бормотал:
- Ай да детушки, приехали изжить меня, спасибо.
- Никому нет нужды изживать вас, папаша,- сказал Георгий Христофорович,- а
вот вам мой искренний совет - прогоните вы вон эту поганку, Марию
Григорьевну, она зажилась у вас и только знает вас расстраивает, а еще
лучше, позвольте нам с женой снять квартиру в Любиме и поселиться там. Если
вам угодно будет нас видеть, то присылайте за нами экипаж, четыре версты
мигом проедем, но согласитесь сами, что повторение подобных сцен крайне
нежелательно да и вредно для Нади.
- Ого! Ишь чего выдумал - опозорить меня на всю губернию! Станут говорить,
что зять с дочерью Василия Николаевича Скульского по квартирам шатаются,
знать, хорош Василий Николаевич. Нет, брат, шалишь! И тебя с дочерью не
отпущу, и Марью не прогоню. Будет так, как я хочу. С сегодняшнего дня шесть
недель будет вам повар готовить щи, солонину, телятину и блины. Вот вам мой
сказ, так и будет, и никуда не отпущу вас, и из головы выкиньте.
И действительно, старик выдержал свое обещание и проморил детей на этой
однообразной пище.
Спустя полгода после этого родился у Георгия Христофоровича сын Василий,
спустя год - дочь Клавдия, умершая через две недели после рождения. Здоровье
Надежды Васильевны, надорванное суровым образом жизни еще и в девичьем
возрасте, с выходом замуж постепенно ухудшалось. Сцены между отцом и мужем
ее удручали, и она таяла, как свечка. Рождение третьего ребенка не прошло ей
даром, она скончалась через три недели после родов, оставив молодого вдовца
с двумя детьми - Верой пяти лет и Васей четырех.
Но недолго пришлось вдоветь Георгию Христофоровичу. Старик Скульский,
оплакивающий свою единственную дочь, после ее смерти резко переменил
обращение с зятем, стал очень мягок с ним и начал заговаривать, что надо ему
жениться, чтоб найти мать детям, а себе надежного друга. Сначала Георгий
Христофорович и слышать не хотел о женитьбе, но затем предоставил свекру
сватать ему, кого он хочет, ибо любить другую женщину так, как любил свою
первую жену, не может и не будет.
В восемнадцати верстах от Скульских было имение А. П. Филисова, брата
генерала Сергея Порфирьевича Филисова, героя 1812 года. Александр
Порфирьевич Филисов во время смерти императора Павла Петровича был на
карауле, во дворце и после катастрофы немедленно подал в отставку и переехал
на житье в имение Дарское, где жил с женой своей Евдокией Петровной,
урожденной княжной Шелешпанской. Детей у них не было, и они взяли на
воспитание дочерей двоюродного брата Александра Порфирьевича - Ивана
Семеновича. Старшая из девочек Душа была крестницей Евдокии Петровны.
Для того времени воспитывали девочек очень хорошо, они обе четыре года
учились в Москве, в частном пансионе, брали уроки у лучшего учителя
Иоганниуса. Старшая особенно отличалась музыкальностью и, не отличаясь
красотой, была очень кроткая, дельная и скромная девочка, которая всех
очаровывала ласковым обращением и необыкновенной приветливостью. По выходе
из пансиона девочек привезли в деревню, а для того чтобы они не забывали то,
что прошли в пансионе, выписали им гувернантку Антуанетту Христиановну
Шпеер, которая с ними гуляла, читала, работала и выезжала.
Несмотря на разницу характеров А. П. Филисов и Г. М. Скульский были в более
или менее хороших отношениях и ездили друг к другу. Василий Николаевич
увидал Евдокию Ивановну, которая часто заменяла за столом хозяйку,
страдавшую сильными мигренями. Ему понравилась кроткая и скромная девушка, и
он замолвил слово Александру Порфирьевичу о возможности посватать ее за
своего зятя. Приемные родители согласились, не спрашивая согласия Души.
Назначен был приезд жениха. С утра начались особенные приготовления на
кухне, то и дело сновали горничные и лакеи по двору. Барышням велено было
надеть праздничные платья. Суетились все. Даже старые тетушки, жившие в
мезонине, то и дело посылали свою девку узнать: что, приехали ли Скульский с
зятем? Наконец, показалась из-за любимского леса коляска, запряженная
тройкой лошадей, с форейтором и двумя гайдуками на запятках, и подъехала
вскоре к крыльцу. Встреча гостям была очень приветливая. Пошли в гостиную,
куда принесли на огромных подносах разные водки, настойки и закуски. Затем
позвали барышень. Душа долго дичилась и не хотела выходить к гостям,
несмотря на уговоры Антуанетты Христиановны, и вошла в гостиную робко,
опустив глаза и не смея смотреть на приехавших. Зато резвая красавица Саша,
веселая и страшная хохотушка, сделав церемонный реверанс, так и впилась в
молодого вдовца.
- Сестринька,- шептала она сестре,- ты только взгляни, какой он красивый,
авось не съест тебя.
Таким образом началось знакомство Георгия Христофоровича с Евдокией
Ивановной, и не прошло и полугода, как они стали мужем и женой".
Я отложил тетрадь в сторону. Удачная жизнь Георгия Христофоровича походила
на волшебную сказку. Материнская просьба не давала покоя, но кому нужна
сейчас история Жоржицы Зографа? Мама всю жизнь проработала в Историческом
музее среди вещей, картин, документов, привыкла к ним и, как музейный
сотрудник, была лишена азарта коллекционера. Она и просила меня, как историк
историка, но я давно ушел из академической науки, она, как я убедился,
только плодила мифы. Не воруй. Я привык воровать. Не вижу в этом ничего
зазорного.
8
На даче ничего не изменилось. У забора росли незабудки. В углу участка
стояла яблоня, вся в белом цвету. С час я слонялся без дела, попытался
разжечь костер. Но днем, на свету он не имел смысла.
Я поднялся на второй этаж, проглядел недописанную сказку и выбросил листы в
мусорную корзину. Меж ветвей пролетела серая ворона, я окликнул ее, но она
даже не поглядела в мою сторону.
Недавно я сказал любимой:
- Давай я украду тебя.
Она отрицательно покачала головой.
Листья каштана теребил ветерок, их мельтешенье напоминало теперь бесплодные
салочки-догонялки.
Затем я открыл книгу Сей-Сенагон на последней странице:
"Спустился вечерний сумрак, и я уже ничего не различаю. К тому же кисть моя
вконец износилась.
Добавлю только несколько строк.
Эту книгу замет обо всем, что прошло перед моими глазами и волновало сердце,
я написала в тишине и уединении моего дома, где, как я думала, никто ее
никогда не увидит...
Тюдзе Левой Гвардии ЦунэфуЂса, в бытность свою правителем провинции ИсэЂ,
навестил меня в моем доме. Циновку, поставленную на краю веранды, придвинули
гостю, не заметив, что на ней лежала рукопись моей книги.
Я спохватилась и поспешила забрать циновку, но было уже поздно, он унес
рукопись с собой и вернул лишь спустя долгое время. С той поры книга и пошла
по рукам".
Сей-Сенагон лукавит. Ее лукавство мне по душе.
Я подошел к столу, дочитал тетрадь до конца. Рукопись была короткой и
обрывалась неожиданно, сказки так не кончаются. Пустые листы, не тронутые
пером,- мне не у кого было спросить продолжения. За окном стало темно, я с
трудом различал написанное. Я устал, а потому вышел на улицу. Разжег
настоящий костер, глядел в огонь, в пляшущие языки пламени. Смолистая
сосновая коряга стреляла трескучими угольками.
Где-то в отдалении заиграл крепостной оркестр, оркестр Георгия
Христофоровича Зографа, который он, удачно женившись во второй раз и
разбогатев, создал и пестовал в своем имении Дарское в Ярославской губернии
много-много лет тому назад. Все это я вычитал в сафьяновой тетради.
Двадцать человек в серых фраках, красных жилетах и белоснежных манишках
вышли из-за дома, расположились полукругом на лужайке. Сквозь мажорную,
праздничную тему пробивался приглушенный лейтмотив недолговечности счастья,
неотвратимой беды, людской несправедливости, хрупкости земной красоты.
На мощной сосновой ветке сидела знакомая ворона. Птица то ли спала, то ли
слушала ночную музыку. Период дачного затворничества заканчивался. Через
несколько дней, закрыв тяжелые зеленые ставни и заперев дом на два замка,
мне предстояло перебраться в Москву.
Костер почти догорел. В высоком небе светили безучастные и манящие звезды. В
темноте у самого крыльца я чуть не наступил на ежа. Он фыркнул и свернулся в
клубок - во все стороны торчали иголки.
- Спокойной ночи! - пожелал я то ли ему, то ли себе самому.
Уже в постели я взял со столика том Ахматовой, прочитал из "Северных
элегий":
И никакого розового детства...
Веснушечек, и мишек, и игрушек,
И добрых теть, и страшных дядь, и даже
Приятелей средь камешков речных.
Себе самой я с самого начала
То чьим-то сном казалась или бредом,
Иль отраженьем в зеркале чужом,
Без имени, без плоти, без причины.
Уже я знала список преступлений,
Которые должна я совершить.
И вот я, лунатически ступая,
Вступила в жизнь и испугала жизнь:
Она передо мною стлалась лугом...
Я слишком долго шел по самому лезвию. Избавление если и приходило, то лишь в
момент прикосновения к бумаге, где жизнь - не жизнь, где нет границ, свобода
не мерена, а чувства, плещущего через край, нет смысла стыдиться.
Заснул я не примиренный, но, может быть, даже чуть-чуть счастливый.
Май 1997 - март 1998





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0881 сек.