Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Михаил АНЧАРОВ - СОДА-СОЛНЦЕ

Скачать Михаил АНЧАРОВ - СОДА-СОЛНЦЕ


                          13. ВСЕ ОЧЕНЬ ГРУСТНО

     Почему так приедается все в жизни? Наверно, потому, что  все,  с  чем
сталкиваешься, только похоже на то, чем оно должно быть, и ты знаешь,  что
это еще не первый сорт и где-то есть то же самое, но лучше. Меняются моды.
Вчерашняя одежда кажется некрасивой,  вчерашняя  красота  вызывает  скуку,
вчерашняя мысль - ее не замечаешь,  вчерашняя  радость  вызывает  ощущение
неловкости (чего радовался, дурак),  вчерашняя  радость  -  это  вчерашняя
наивность, а сегодня я поумнел  и  на  зубах  оскомина.  Ищем  спасения  в
бесконечном поиске, но бесконечный поиск - это бесконечный голод. Конечно,
приятно   представить   впереди   необыкновенное   блюдо   с    постоянной
притягательностью, но не напоминает ли это клок  сена,  привязанный  перед
носом осла? Бесконечная дорога, бесконечный голод  и  клок  сена,  который
удаляется с той  же  скоростью,  с  которой  приближается  к  нему  бедный
бесконечно милый осел.  Почему  мы  должны  ожидать  от  будущего  решения
сегодняшних проблем? Ведь у будущего будут свои проблемы, только в нем  не
будет нас.
     - Но может быть, деятельность,  стремления,  движение  ошибка?  Может
быть, надо уставиться в собственный пупок и  самодовлеть?  А  может  быть,
давайте бесконечно пожирать друг  друга,  чтобы  чувствовать  силу,  чтобы
радоваться власти не только над природой, но и  над  человеком?  Но  ведь,
сожрав всех (а такие попытки делались), останешься один, завоешь в тоске и
страхе и убежишь в смерть, в ампулу, которая припасена в бомбоубежище.
     Давайте  вспомним.  Пускай  наше  тело  вспомнит.  Что   никогда   не
надоедало, не приедалось от повторения, чего ждешь и  на  что  безошибочно
откликаешься? Переберешь в памяти все и вспомнишь ощущение  руки,  которая
коснулась чужого тела, - вдруг вспомнишь, поймешь: это оно, это  ощущение,
имя ему - нежность. Все оттенки этого ощущения, этого понятия: от свирепой
нежности воина, который, опустив  меч,  взял  на  руки  ребенка  врага,  и
девочка прижалась к его закаменевшей щеке, а он смотрит вдаль  и  говорит:
"Не тронь!" - до тающей гибкой нежности возлюбленной.
     Только нежность однозначна, только нежность  не  терпит  иносказаний,
маски, обмана, только нежность - она либо есть, либо  нет  ее.  Мы  только
чересчур редко ее ощущаем, и она играет в нашей жизни незаметную роль.  Но
может  быть,  главную.  Когда  на  земле  хрипели  ящеры,   то   вряд   ли
рептилия-философ придавала значение попадавшейся иногда и  ускользавшей  в
норы странной мелочи, обладавшей собственной теплотой  крови,  которая  не
зависела от перемены погоды. Ящеры ушли, а теплокровные заполнили мир.
     И еще я хочу сказать о гематоме.
     - Что-о? - спросил я.
     Хотя спрашивать было, собственно, не о чем. Потому что я твердо  знал
ответ. Я только забыл его за эти годы, за последние  полвека.  Вернее,  не
забыл,  а  загнал  куда-то  вглубь  сознания,  как  мы  загоняем   куда-то
воспоминания о несостоявшемся, о несбывшемся, но оно живет в  нас.  И  нас
спасает от тоски только привычка обходить  мысленно  это  темное  пятно  в
нашем сознании, напоминающее  гематому.  Гематома  -  это  нерассосавшийся
сгусток крови, кровоизлияние, которое, если  его  не  трогать,  существует
себе безвредным инородным телом, а если тормошить, может в  спалить  живые
ткани, ну и так далее. Конечно, об этом  "и  так  далее"  даже  думать  не
хочется, но дело в том, что даже безвредность  гематомы  относительна.  Не
может мертвое в живом быть абсолютно нейтральным. В живом все должно жить,
принимать участие. Если  что-то  не  живет,  а  присутствует,  значит  оно
занимает место живого.  Есть  два  способа  избавления:  один  реальный  -
оперировать, другой, пока большей частью воображаемый, - оживить.  Есть  и
третий - сдаться. Сами понимаете, хуже нет  ничего,  чем  сдаться,  -  это
плохой конец. И нет лучше ничего, чем оживить, - это хорошее начало.
     Когда я спросил: "Что-о?" - то этот вопрос, возглас, вопль  относился
не к тому, что сказал Биденко, - а ведь он сообщил скучным голосом о  том,
что животное, которому полагалось исчезнуть миллионы  лет  назад,  погибло
где-то  во  времена  фараонов!  Оказывается,  мое  дорогое   чудище   жило
одновременно с человеком, и тогда  это  уже  вопрос  археологии.  Или  это
ошибка. Биденко ошибся, аппаратура ошиблась, дьявол его знает, кто ошибся,
директор музея ошибся и дал не ту кость. Но  самое-то  главное  для  меня,
старого хрыча (который ведь когда-то был молодым и не боялся  сенсаций,  а
жаждал их, жаждал  того  потрясения  чувств,  при  котором  душа  человека
обретает крылья и открываются просторы - юность считает, что так и  должно
быть, и ждет этого каждый день, потому и мечется  и  тратится  нерасчетно,
заглядывая за все углы -  не  там  ли  притаился  его  величество  случай;
конечно, старость, умудренная синяками, идет  верней  и  безошибочней,  но
мелочней и ради самосохранения, ради  сбережения  оставшихся  сил  утешает
себя тем, что зелен виноград, и не ест его, но на душе все равно оскомина;
но кто осторожничал всю жизнь и не тратился, тот облапошил свою  юность  и
ничего не приобрел к старости, кроме опостылевшего комфорта и страха перед
неожиданностями), самое главное для меня, старого хрыча, было в  том,  что
если  в  юности  встреча  со  счастливым  случаем  -   это   оправдавшееся
предчувствие, то в старости это подобно потрясению от  встречи  с  ожившим
мертвецом, подобно оживлению гематомы.
     Короче, все эти рассуждения о нежности и воскрешении  мертвого  нужны
были мне для того, чтобы понять самому, почему, когда я спросил  "что-о?",
я вспомнил, как он месяц назад, выходя из кабинета, когда я впервые назвал
его Сода-солнце, сказал "не надо" и потрепал меня по руке.
     И еще я вспомнил, как 50 лет назад я догадался, что  найденному  мной
дорогому чудищу всего несколько тысяч лет, а не миллионы, как тогда решили
ученые.
     Я шел по улице, и мне казалось - я мальчик, и живы  близкие,  которых
нет давно, и все еще впереди, и я бессмертен. Дул ветер и рвал полы  моего
пальто, но я не замечал ветра. Шел дождь, но я не замечал дождя, и глаза у
меня были сухие.
     - Ну, погодите, мы еще покажем  вам,  старые  хрычи,  -  бормотал  я,
старик, а сердце стучало. - Ну... началось.
     Я еще не знал,  что  началось,  но  был  готов  ко  всему.  Цирк  или
дьявольщина - мне было все равно. Главное, что началось! Только окончилось
все очень грустно.






 
 
Страница сгенерировалась за 0.0427 сек.