Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Философия

Морис Бланшо. - Неописуемое сообщество

Скачать Морис Бланшо. - Неописуемое сообщество

Болезнь смерти


     Не  эту  ли  муку  Маргерит  Дюра назвала  "болезнью смерти"?  Когда  я
принялся  за  чтение  ее  книги, привлеченный  этим загадочным названием,  я
ничего о  ней  не знал и могу признаться, что, к  счастью, ничего не  знаю и
теперь.  Это  и  позволяет  мне как  бы  заново  взяться  за ее  прочтение и
толкование:  то  и  другое одновременно  проясняет и  затемняет  друг друга.
Начать  хотя бы  с названия  "Болезнь  смерти", возможно позаимствованного у
Кьеркегора: не содержит ли оно само по себе всю тайну  книги? Произнеся его,
мы  чувствуем,  что  все уже  сказано,  даже не зная о том,  что  можно  еще
сказать, ибо знание тут ни при чем. Что это такое -- диагноз или приговор? В
самой его  краткости  есть  нечто беспощадное.  Это беспощадность  зла.  Зло
(моральное или физическое) всегда чрезмерно. Невыносимо  то, что не отвечает
на  расспросы.  Зло в  крайнем  своем  виде, зло  как  "болезнь  смерти"  не
вписывается  в рамки  сознательного  или  бессознательного "я", оно касается
прежде  всего другого  и этот  другой -- чужой  --  может  быть  простачком,
ребенком,  чьи  жалобы  звучат  как  "неслыханный"   скандал,  превосходящий
возможность  взаимопонимания, но  взывающий к  моему  ответу, на  который  я
неспособен.
     Эти замечания  нисколько не отвлекают нас от предложенного или, вернее,
навязанного нам текста, ибо это  декларативный  текст,  а не просто рассказ,
пусть даже похожий на него с виду. Все определяется начальным "Вы", звучащим
более  чем повелительно, и  задающим  тон всему, что  произойдет  или  может
произойти с тем,  кто угодил в тенета неумолимой судьбы. Простоты ради можно
сказать, что  это  "Вы" обращено  к некоему режиссеру-постановщику,  дающему
указания актеру, которому  предстоит вызвать  из небытия зыбкую фигуру того,
кого  он должен воплотить.  Пусть  так оно и  будет,  но тогда позволительно
видеть в нем Всевышнего Постановщика, библейского  "Вы", нисходящего с небес
и  пророческим  тоном  возвещающего  основной  сюжет  пьесы,  в  которой нам
предстоит играть, хотя мы и пребываем в полном неведении  относительно того,
что нам предписано.
     "Не  надлежит  вам  знать  того,  что  разом  открылось  повсюду  --  в
гостинице,   на  улице,  в  поезде,  в  баре,  в  книге,  в  фильме,  в  вас
самих..."[1]. Тот, кого мы  обозначили  местоимением "Вы" никогда
не  обращается к героине книги:  он не  властен над нею,  зыбкой, неведомой,
ирреальной,  неуловимой в  своей  пассивности, в  своей полусонной  и  вечно
эфемерной кажимости.

     1. В  цитатах из  книги  курсив всюду  мой.  Этим  я  хочу  подчеркнуть
особенность голоса, принадлежащего неведомо кому. -- Авт.


     После первого прочтения все это можно истолковать так: нет ничего проще
-- речь идет о мужчине,  никогда не знавшем никого, кроме  себе подобных, то
есть  других  мужчин,  являющихся всего  лишь  повторением  его самого, -- о
мужчине   и  о  молоденькой  женщине,  связанной  с  ним  неким  контрактом,
оплаченным   на   несколько  ночей   подряд   или   на  всю  жизнь,  каковое
обстоятельство побудило чересчур скоропалительную критику говорить о ней как
о проститутке, хотя она сама уточняет, что никогда таковой не была, а просто
между нею и  мужчиной  заключен  некий  контракт,  мало ли  какой  (брачный,
денежный), поскольку она с самого начала  смутно предчувствовала,  хотя и не
знала точно, что он не сможет сблизиться с нею без контракта, сделки, и хотя
отдавалась  ему вроде бы безоглядно, на  самом деле  жертвовала  лишь частью
своего существа,  подпадающей  под  условия  контракта, сохраняя или охраняя
свою  неотчуждаемую свободу.  Отсюда можно заключить, что  отношения героя и
героини  были изначально извращены и что в  продажном  обществе между людьми
могут существовать коммерческие связи, но никак не подлинная общность, никак
не взаимопонимание,  превосходящее любое использование "порядочных" приемов,
будь они  сколь  угодно  необычными.  Такова игра  противоборствующих сил, в
которой  тот,  кто  оплачивает и  содержит,  сам  впадает в  зависимость  от
собственной власти, являющейся лишь мерилом его бессилия.
     Это  бессилие  не  имеет  ничего общего с банальной  импотенцией, из-за
которой мужчина не может вступить в интимную  связь с женщиной. Герой делает
все что надо. Героиня решительно и без околичностей подтверждает:
     "Дело сделано". Более того,  ему случается  "ради забавы" исторгнуть из
ее уст ликующий вопль, "глухой и отдаленный стон наслаждения, еле различимый
из-за прерывистого дыхания";  ему случается даже услышать ее возглас: "Какое
счастье!" Но поскольку ничто в нем не отвечает этим  страстным  порывам (или
они только кажутся ему страстными?), он находит их неуместными, он подавляет
их, сводит  на нет, потому  что они  суть выражение жизни, бьющей через край
(бурно себя проявляющей), тогда как он изначально лишен подобных радостей.
     Нехватка чувств, недостача  любви равнозначны  смерти, той  смертельной
болезни,  которой незаслуженно поражен  герой  и которая вроде бы не властна
над  героиней,  хотя она  предстает ее  вестницей  и,  следовательно,  несет
ответственность  за  эту напасть. Подобное заключение  способно разочаровать
читателя главным образом потому, что оно выводится из поддающихся объяснению
фактов, на которых настаивает текст.
     По правде говоря,  он кажется загадочным лишь потому, что в нем  нельзя
изменить ни единого слова. Отсюда его насыщенность и краткость. Каждый может
на  свой лад составить себе  представление о персонажах, особенно о  молодой
героине, чье присутствие-отсутствие в тексте таково, что оно почти затмевает
обстановку  действия,  заставляя  ее выступать  как бы в одиночку. Известным
образом она и впрямь  существует  в одиночку: молодая,  красивая, наделенная
ярко  выраженной личностью, а герой только пялит на нее  глаза да распускает
руки, думая, что обнимает  ее. Не  будем забывать,  что для  него это первая
женщина  и что она становится первой для всех нас, первой в том воображаемом
мире, где она реальней любой реальности. Она превыше всех эпитетов, которыми
бы  мы  старались определить, закрепить ее существо. Остается лишь повторить
нижеследующее утверждение (хотя оно и выражено в сослагательном наклонении):
"Тело   могло   бы   быть   удлиненным,  неподражаемо  совершенным,   словно
выплавленным  в  один прием и из одного куска породы  самим Господом богом".
"Самим Господом Богом", как Ева  и Пилит,  за тем лишь исключением, что наша
героиня безымянна, потому что ей не подходит ни одно из существующих имен. И
еще две  особенности  делают ее более реальной, чем сама реальность:  она --
существо  до крайности  беззащитное,  слабое, хрупкое;  и тело ее, и лицо, в
зримых чертах  которого  таится  его незримая суть,  -- все  это  словно  бы
взывает к убийству: "удушение, насилие, дикие выходки, грязная брань, разгул
скотских,  смертоносных страстей". Но эта  слабость, эта хрупкость оберегают
ее от гибели: она не может быть убита, она находится под защитой собственной
наготы,  она неприкасаема, недосягаема: "видя это тело, вы прозреваете в нем
инфернальную силу (Лилит), чудовищную  хрупкость, уязвимость, потаенную мощь
бесконечной немощи".
     Вторая  особенность  характера  героини  заключается  в  том,  что  она
присутствует на страницах романа, в то же время как бы полностью отсутствуя:
она  почти все  время  спит  и сон ее  не прерывается даже  тогда,  когда ей
случается обронить несколько слов: спросить о чем-то,  о  чем она  не должна
спрашивать, или изречь последний приговор своему любовнику,  возвестить  ему
"болезнь смерти", его единственную судьбу.
     Смерть ждет его не  в будущем, она давно уже осталась позади, поскольку
ее можно считать  отказом от  жизни, так никогда и не состоявшейся.  Следует
хорошенько  осознать (лучше  уж осознать  самому,  чем  узнать  со  стороны)
банальную истину: я умираю,  даже не  начав жить, я  только тем и занимался,
что  умирал  заживо,  я  и  думать  не  думал,  что  смерть  --  это  жизнь,
замкнувшаяся  на  мне  одном  и  потому  заранее  проигранная  в  результате
оплошности, которой я не заметил (такова, быть  может,  главная тема новеллы
Генри  Джеймса  "Зверь  в джунглях", некогда  переведенной  Маргерит Дюра  и
переделанной ею в театральную постановку: "Жил-был человек, с которым ничего
не должно было случиться").
     "Она в спальне, она спит. Она  спит.  Вы  (о, это  неумолимое "вы", что
превыше  всякого   закона,  обращенное   к  человеку,  которого  оно  не  то
удостоверяет,  не  то  поддерживает) не  будите ее. Чем  крепче сон  --  тем
страшнее  затаившаяся в спальне беда... А она все  спит безмятежным сном..."
Как же  нужно  беречь этот загадочный, нуждающийся в толковании сон, ведь он
-- это форма ее существования, благодаря ему мы не знаем о ней ничего, кроме
ее присутствия-отсутствия, известным образом сообразного с ветром, близостью
моря,  чья белая  пена  неотличима  от  белизны  ее постели  --  бескрайнего
пространства ее жизни,  бытия,  мимолетной  вечности. Конечно, все это порой
напоминает прустовскую Альбертину, чей сон бережет сам рассказчик:  она была
ему особенно  близка спящей, ибо тогда чувство  дистанции,  защищающее их от
лжи и пошлости жизни, способствовало идеальной  связи между ними, связи, что
и  говорить, чисто идеальной, сведенной к  бесплодной  красоте, к бесплодной
чистоте идеи.
     Но, в противоположность Альбертине, а  может быть, и заодно с нею (если
вдуматься  в  неразгаданную судьбу  самого  Пруста)  наша  героиня  навсегда
отгорожена от своего любовника именно в силу их подозрительной близости: она
принадлежит к другому виду,  другой породе, чему-то абсолютно  другому: "Вам
ведома лишь красота  мертвых  тел, во  всем  подобных вам самим.  И вдруг вы
замечаете разницу  между  красотой мертвецов и красотой  находящегося  перед
вами  существа, столь хрупкого, что вы  одним мизинцем можете  раздавить все
его  царственное  величие.  И  вы осознаете,  что  здесь, в  этом  существе,
вызревает болезнь смерти, что раскрывшаяся перед вами форма возвещает вам об
этой болезни".  Странный  отрывок, внезапно выводящий  нас к  иной версии, к
иному  прочтению:  ответственность за "болезнь  смерти" несет не один только
герой, который знать не знает  ни о  какой женственности и даже познавая ее,
продолжает пребывать  в  незнании. Болезнь  зреет также  (и  прежде всего) в
находящейся  рядом  с  ним  женщине,  которая  заявляет  о  ней  всем  своим
существом.
     Попробуем же  продвинуться  хоть  немного вперед  в  разрешении (но  не
прояснении) той загадки,  которая становится все темней по мере того, как мы
силимся ее истолковать, поскольку читатель и, хуже того, толкователь считает
себя  неподвластным болезни,  которая так  или  иначе уже  коснулась его.  С
уверенностью можно сказать, что герой-любовник, которому  персонаж  по имени
"Вы"  указывает, что  он  должен  делать,  занят,  в  сущности, одним только
лице-действом.  Если героиня  -- это воплощение сна,  радушной  пассивности,
жертвенности  и  смирения,   то  герой,  по-настоящему  не  описанный  и  не
показанный,  то  и дело  снует  у  нас  перед глазами,  всегда чем-то  занят
поблизости от инертной героини, на которую он поглядывает искоса, потому что
не в силах  увидеть  ее  полностью, во всей ее недостижимой целокупности, во
всех ее аспектах, хотя она является "замкнутой формой" лишь в силу того, что
постоянно  ускользает  из-под  надзора,  из-под  всего,  что  сделало бы  ее
постижимой и  тем самым  свело бы  к предсказуемой  конечности. Таков,  быть
может, смысл этой заранее проигранной схватки. Героиня спит, герой склонен к
отказу от  сна,  его  беспокойный  нрав  несовместим с отдыхом,  он страдает
бессонницей,  он  и  в  могиле  будет покоиться с открытыми глазами,  ожидая
пробуждения, которое ему  не  суждено. Если слова Паскаля верны, то из  двух
героев романа  именно он,  с его  безуспешными  потугами  на  любовь,  с его
беспрестанными метаниями, более достоин, более близок к абсолюту, который он
старается найти, да так  и не находит.  Он остервенело пытается вырваться за
пределы самого себя, не посягая в то же время на устои собственной слабости,
в которой она видит  лишь удвоенный  эгоизм  (суждение, возможно,  несколько
поспешное);  недостаток  этот  -- дар  слез,  которые  он  льет  понапрасну,
расчувствовавшись  собственной бесчувственностью,  а героиня дает  ему сухую
отповедь: "Бросьте  плакаться  над  самим собой,  не стоит труда", тогда как
всемогущий "Вы", которому вроде бы ведомы все тайны, изрекает: "Вы считаете,
что плачете от неспособности любить, на  самом  же деле -- от  неспособности
умереть".
     Какова же разница между этими двумя судьбами, одна из коих устремлена к
любви,  в которой ей отказано, а другая, созданная для любви, знающая о  ней
все, судит и осуждает тех, кому не удаются их  попытки  любить, но со  своей
стороны всего  лишь  предлагает себя  в  качестве объекта любви (при условии
контракта), не подавая при этом признаков способности перебороть собственную
пассивность и загореться всепоглощающей страстью? Эта диссиметрия характеров
служит камнем преткновения для читателя, потому что маловразумительна и  для
самого автора: это непостижимая тайна.






 
 
Страница сгенерировалась за 0.1065 сек.