Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Игорь Михайлов. - Аська

Скачать Игорь Михайлов. - Аська

     ЧАСТЬ ВТОРАЯ
     ЛЕПИЛА-КАНТОВИЛА,
     где   автор,  обезопасив   себя  от   обвинений  в  автобиографичности,
рассказывает эпопею своего героя, предшествующую встрече с героиней поэмы.

     О детство, ныне милое и присно!
     В мозгу навеки, память, сбереги
     журнал (литературный, рукописный,
     художественный!) - "Первые шаги"!
     Редактор требовательный и пристрастный -
     прекрасный наш руководитель классный - 16)
     заботился, чтоб к нашим повестям
     немало было ярких иллюстраций:
     была возможность посоревноваться
     художникам (их было двое там). 17)

     Я, чередуя с вдохновеньем игры,
     ведя героев в джунгли жарких стран,
     придумал приключенческий роман.
     Он назывался "Победитель тигра".
     Ирине Бер, чей был отчетлив почерк,
     на долю выпал тягостный удел
     переписать немало наших строчек,
     и сей удел Ирине надоел.
     Она, жалея время, и устав
     от всяческих перипетий в сюжете,
     выбрасывала половину глав
     в расчете, что никто и не заметит.
     Была она, возможно, и права,
     я, видно, с детства склонен был к длиннотам,
     не вдруг спохватываясь, что кого-то
     тигр почему-то съесть позабывал.
     Роман был сжат, а темп его ускорен,
     и, верно, выиграл читатель наш...
     Роман не помню. Помню имя - Скорин.
     Так назван был мой главный персонаж.

     Справляя творчество, как торжество,
     и лиру на просторный лад настроя,
     я потянулся вытащить его
     из недр памяти для своего героя.
     Да буду я в пристрастьях неизменен,
     уж коль на путь классический вступил!
     Кому - Езерский, а кому - Арбенин, 18)
     а мне вот Скорин почему-то мил.

     Поэты с пушкинских времен до наших,
     от версий фантастических устав,
     доказывают с пеной на устах,
     что пусть порой близки им персонажи,
     пусть даже словно зеркало - тетрадь,
     но, как их биографии ни схожи,
     героя с автором отождествлять
     при всем их сходстве все-таки не гоже.
     О том же походя предупредив,
     признаюсь вам, что мы с моим героем
     могли бы в армии единым строем
     шагать, горланя на один мотив.
     Он на меня характером похож,
     в нем осмотрительности - ни на грош,
     и забран был на самой на заре,
     чуть не в младенческой своей поре,
     и даже напечатал две поэмы
     (хоть, правда, на совсем другие темы),
     совсем как я - в "Звезде" и "Октябре"!
     Хоть над Невой нам с ним не приходилось
     стоять, "опершись задом о гранит", 19)
     но в лагерях нам встретиться случилось:
     такое память вечно сохранит!

     Имел он столь же полудетский почерк
     и столь же неразвившийся талант,
     был столь же легкомысленным... Короче,
     мой не двойник, а, скажем, вариант!
     Но я свидетельство представить рад,
     чтоб не вступать с потомством в перебранки:
     я, как известно, в армии был взят,
     а Скорин арестован на гражданке.
     Своей душой его я не ссужу,
     за очень многое его сужу.
     Он - подчиненный мой, в конце концов,
     он только действующее лицо,
     он мой герой, а я - его создатель,
     почти всегда пассивный наблюдатель,
     чутьсценарист, немножко режиссер,
     а чаще - гримировщик и суфлер.

     В те дни принципиальностью особой
     не отличался мой герой ничуть.
     Он злобой дня (отнюдь не злобной злобой!)
     мог, как петух, напыжить гордо грудь,
     мог к юбилейной дате стих представить,
     личиной скрыв отсутствие лица,
     и даже по инерции прославить
     в своих стишонках "друга и отца".
     Не будь он недалеким лежебокой,
     дисциплинируй ветрености прыть,
     да если б поднажали - ненароком
     и в партию вступил бы, может быть...
     Была наивность лживости сестрой,
     и в этом был эпохи отпечаток.
     Отметим, что стремился наш герой
     писать лишь то, что можно напечатать.

     Пока разгуливает он на воле,
     еще одну деталь введу в рассказ
     порядка, ну, интимнейшего, что ли,
     но чрезвычайно важную для нас.
     Узнав о ней, уже нельзя забыть ее:
     раскрыв его характер до конца,
     она дальнейшие нам прояснит события,
     согрев меж тем сочувствием сердца.
     Был Скорин влюбчив и сентиментален...
     То по-щенячьи весел и шумлив,
     то - настроенье как-то враз сменив -
     по-идиотски нуден и печален.
     Смешно, но под руку не смел он сразу
     взять девушку: застенчиво-немой,
     глядел он томно и голубоглазо
     в глаза возлюбленной очередной.
     Начав знакомство - хорошо ли, плохо ли,
     он позже, сам себе гнуснейший враг,
     обычно ограничивался вздохами,
     дальнейший не решаясь сделать шаг.
     Он мог вздыхать и млеть буквально сутками...
     Недаром, на язык остра и зла,
     его "молочным супом с незабудками"
     подруга детства метко прозвала.

     Порхая мотыльком под тучей грозной,
     не торопил он жизни благодать
     и радости любви лишь в самый поздний,
     в последний час сподобился узнать.
     Уж заждались Лубянка и Бутырки,
     когда - судьбе недоброй вопреки -
     прелестнейшей из хищниц, некой Ирке,
     он в цепкие попался коготки.
     Характер разгадав его с налета,
     то в небо вознеся, то скинув вниз,
     она с ним разыграла, как по нотам,
     любви несмелой школьный экзерсис.
     Сражаясь с нашим братом, как с врагами,
     за пядью пядь в продуманном бою
     красотка черепашьими шагами
     сдавала территорию свою.
     Была расчетлива, хоть и мила,
     короче - "постепеновкой" была,
     была сторонницей - ведь вот досада! -
     той тактики, что сдерживает прыть,
     позволив не до дома - лишь до сада
     себя на первый случай проводить;
     там - до подъезда, но не до квартиры,
     там - до квартиры, но... войдешь потом!..
     Сперва ему достались губки Иры,
     еще кой-что, но все ж не целиком...
     Все это, право, было б очень мило
     (по капле наслаждение тяни!),
     но невдомек ему в то время было,
     что каждый день бесценен в наши дни!
     Едва лишь отступленье до постели
     дошло и до сдающегося "ах" -
     тюремные засовы впопыхах
     "Прощай, любовь!" - ему с издевкой спели.

     Вот, так сказать, и весь любовный опыт -
     с фоблазовским, как видим, не сравнишь!
     Неси в тюрьму под сердца горький ропот
     ту шепотом прослоенную тишь
     и в памяти надежно береги
     стук башмачка, упавшего с ноги,
     и долгожданный зной прикосновенья,
     и смутный лепет первых женских тайн,
     а нам теперь вернуться к прозе дай,
     покончив с этим нежным отступленьем...

     Итак, он постепенно выдвигался
     и понемножку в гору лез да лез,
     но, сам того не зная, оказался
     врагом народа (мир не без чудес!).
     И вот явились гости и учтиво
     ему вручили lettre de cachet, *)
     хоть он имел, по правде, на душе
     один лишь грех: большую склонность к пиву...

     Он забран был тем знаменитым годом,
     что редкой из семей не стоил слез,
     что был навеки заклеймен народом
     прозванием "ежовский сенокос", -

     ____________
     *) ордер на арест (франц.)

     когда, топча людей во весь опор ,
     не разбирая - пешка или тура,
     ярясь, во вкус входила диктатура,
     все больше смахивая на террор.
     Своих головотяпов ли уловка,
     немецкой ли разведки ловкий ход
     иль попросту нормальная вербовка
     рабочей силы - кто сейчас поймет?

     И обретают плоть и кровь химеры,
     вчерашний идол - проклят как злодей...
     Страна моя не знает чувства меры
     ни в ненависти, ни в любви своей!

     Был путь ее контрастами наполнен
     бог весть куда загадочных рывков.
     Мой современник - многое он помнит
     из тех доисторических деньков...
     Исследователь, может быть, дотошный
     когда-нибудь найдется и для них:
     истории период невозможный
     по полочкам разложит, объяснив,
     как это быть могло, что пол-России
     гнал по этапу сталинский конвой,
     причем циничнейше провозгласили
     "демократичным самым" этот строй!
     И все терпели, будто так и надо,
     доноса ждали от любого гада,
     тряслись в своих кроватях до рассвета:
     минуй меня сегодня, чаша эта!

     В то время о материи такой
     нисколечко не думал наш герой -
     сыночек маменькин и белоручка...

     В то время о материи такой
     нисколечко не думал наш герой -
     сыночек маменькин и белоручка...
     Хоть и окончил университет,
     он был по сути дела недоучка,
     чьи знания являли винегрет...
     О, наши знанья! Круг-то ваш широк,
     но вы точь-в-точь базарный пирожок:
     приятная, румяная наружность,
     а откуси - внутри одна воздушность!

     Герой наш был студентом нерадивым,
     не жаждущим добраться до корней,
     но был бы Скорин до наук ретивым -
     глядишь, в тюрягу б угодил быстрей.
     В иные времена и свет ученья
     опасен (лишний повод для невзгод!):
     затеешь всяких эр сопоставленье -
     крамольный вывод в голову придет!
     А впрочем, как понять, кто для ареста
     желанней был и более созрел,
     в той чехарде хватаний повсеместных,
     в абракадабре выдуманных "дел",
     коль участь та на каждого могла
     свалиться кирпичом из-за угла?

     В одну семью был произволом слит
     марксист, в идеализме уличенный,
     неграмотный колхозник и ученый,
     нарком почтенный, маршал и бандит!
     Но лезть в таинственные бездны строя
     куда уж нам! Заткнем фонтан скорей!
     Я лишь бытописатель лагерей,
     я лишь биограф своего героя!

     Что ж, все их "дело" оказалось куцым,
     больших имен не удалось привлечь,
     и перешли от "контрреволюций"
     на их пирушки, на хмельную речь...
     Их следствие не очень интересно,
     а "уличений" техника известна:
     мы верим - ты ни в чем не виноват,
     но, значит, виноват твой сват и брат.
     Сказать нам все, дурного не тая, -
     святейшая обязанность твоя!
     Иван припомнил, будто Петр сказал,
     что жизнь в очередях - одно мученье,
     а Петр - что Иван критиковал
     закон об общем платном обученье,
     Семен - что оба о свободе слова
     шепнули чересчур свободно слово,
     и всех троих попутали всерьез
     за агитацию и недонос!

     Пора к тюремным привыкать названьям!
     Он знал, что "вертухай" - тире стрелок,
     что обыск - "шмон" или "сухая баня",
     "кандей" есть карцер, "сидор" есть мешок,
     что "хавать" - пищей набивать живот,
     а "хезать" - то совсем наоборот.
     Итак, он в ад прошел две-три ступени,
     с его обычаями стал знаком,
     уже немного ботать стал по фене,
     овладевая адским языком...

     Народ тюремный должен как-то жить,
     он должен жить - и он не унывает,
     и с горечью, чтоб сердцем не тужить,
     он поговорки про тюрьму слагает.
     "Кто не был здесь, - он говорит, - тот будет,
     а тот, кто побывал - уж хрен забудет!"
     Иль жест широкий: все, мол, в жизни наше!
     А что же "все"? Тюрьма вот да параша!
     Он говорит, что любит кашка-сечка
     вас - арестованного человечка,
     но арестованный-то человечек
     терпеть не может бесконечных сечек.
     Здесь вспоминают дней былых уют
     и песни старые по-новому поют:
     "Дан приказ ему в Бутырки,
     ей - в Новинскую тюрьму..."
     (А песни Лебедева-Кумача -
     жестикулируя и хохоча,
     поскольку не было фальшивей слов,
     а в камере всегда всего заметней
     и "террорист" шестнадцати годков,
     и "диверсант" семидесятилетний...
     И мы поем и дланью тычем строго
     то в этот угол камеры, то в тот:
     "Молодым - везде у нас дорога,
     старикам - везде у нас почет!")

     Забуду ль дни тюремной жизни нашей,
     когда я, окружающим на страх,
     шагал с благоухающей парашей
     в нелепо растопыренных руках;
     где день за днем (как это нам велит
     наш следователь) убеждал себя я,
     что просто сам себя прескверно знаю,
     на деле ж - самый вредный индивид;
     где дельца "однодельцев" рикошетом
     жизнь и твою расплющили в желе;
     где о бумаге и карандаше ты,
     ну ей-же-ей, сильней всего жалел...

     ...Но как-то Скорин вызван был на "суд",
     где посадили на него "осу". 20)
     Сказали: "Распишись!" - и с этих пор
     все позади: Бутырки, бани, сечки...
     И арестованные человечки
     влекутся в неприветливый простор...

     Приходит ночь. Уснули кое-как
     на досках, над парашею приткнувшись.
     Вдруг грохот будит только что уснувших.
     Лай, крики... "Это впереди никак"...
     Доходит и до нас. Гремит засов.
     Собаки надрываются. Поверка.
     "Все - с этих нар на те!" Фонарик сверху.
     Озноб испуга. Дробный стук зубов.
     "Чего недружно? Не поймете, да?
     Я объясню! А ну: туда-сюда!
     А ну повторим! Что, опять заснули?
     Сюда-туда, сюда-туда, сюда-туда!
     Быстрее! Пуляй! Разве это пуля?"
     Старик запутался в старинной шубе.
     Упал, не встанет. Топчут старика.
     Все запыхались. "Хватит на пока!
     А ну, отставить!" Страх идет на убыль.
     Опять заснули. Снова грохот, лай.
     "Эй, становись! С тех нар - на эти! Пуляй!"
     Так было трижды. Выждав, чтоб заснули,
     опять за прежнее: "А ну, вставай!"

     Вор объясняет: "Это чтоб пугнуть,
     побег чтоб не задумал кто-нибудь.
     Теперь ложитесь. Покемарить можно.
     Они ж бухие. Весь как есть конвой.
     Три раза - норма. Что, пахан, живой?"
     Да, урка прав. Но сон не в сон: тревожно...

     Конвой, застраховавшись от побега,
     дрых чуть не сутки. Черная земля
     меж тем сменилась пышным, толстым снегом.
     Явилось утро, души веселя.
     Проснулся юмор в утреннем уме.
     Смотря в окно, кричали, как о чуде:
     -"Гляди, гляди: на воле ходят люди!
     Выходит, что не все еще в тюрьме!"
     Потом, сельдями в бочке утеснясь,
     напев затягивали - лагерный, старинный,
     уж вот воистину "отменно длинный-длинный",
     что к воле рвался, в щели просочась:
     "Не для меня приде-о-от весна,
     не для меня Дон разолье-о-отся..."
     В теплушке рядом - как пичужка в клетке,
     выводит тощий, хилый малолетка:
     "Отец посажен был в тюрьму,
     его прозвали вором...
     Тогда родила меня мать
     в канаве под забором..."

     Коль ты хоть чуть культурный человек,
     привыкший каждой дорожить минутой,
     то, как здесь время презирают люто,
     не сразу ты уложишь в голове.
     Здесь истребленье времени - в системе,
     закон, усвоенный буквально всеми:
     "кантовкой" в лагере зовется он,
     ему, как все, ты будешь подчинен.

     День в тупике. Путь километра с два -
     и вновь стоим. Час, и другой, и третий.
     Как страшно тяготились мы сперва
     организованным бездельем этим!
     И зло на паровоз кидаем взор мы:
     хоть к черту на рога - но пусть везет!
     А лагерник доволен: срок идет,
     работы нет, и - как-никак - а кормят!
     (Хоть кормят, правда, дьявольски соленой
     селедкой, но в углу - ведро с водой,
     болотной, подозрительно зеленой,
     с налетом нефти, с коркой ледяной.
     И, у кого луженый был желудок,
     тот мог добраться к цели невредим...)
     В вагоне том телячьем трое суток
     я провалялся рядом со своим
     героем (тут впервые с ним столкнулся).
     Свидетельствую, что в этапе том
     кой-кто от дизентерии загнулся,
     но большинство доехало живьем.
     Понадобится несколько годков,
     чтоб люди превратились в мертвяков...


     Но наконец гудок зовет: "Ту-туу!
     К земле обетованной, в Воркуту!"
     Туда, "где вечно пляшут и поют",21)
     где нары - весь домашний твой уют!
     (Не знали мы - какой позор и стыд!-
     что нет еще в ту Воркуту дороги,
     что нам ее - в болоте и в тревоге -
     как раз прокладывать и надлежит;
     не знали мы, что где-то за Печорой
     этап наш высадят - и очень скоро...)

     Когда-то наш герой любил поохать
     о слабости здоровья средь семьи.
     Здесь он проверил данные свои -
     все чушь! Этап он перенес неплохо!
     Лишь общих он работ в краю изгнанья
     побаивался не без основанья.

     Вон, вон, взгляни: втыкают работяги,
     их труд жесток, их вид уныл и сир...
     Но петушиным голосом отваги
     "сынков" к костру скликает бригадир.
     Блатных сынков - известно - очень много,
     блатным сынкам - открытая дорога:
     тому работа - на других кричать,
     работа этим - щепки собирать!
     Их нормы выработают другие,
     чего им беспокоиться? Пока,
     всласть у костров поотлежав бока,
     они поют, и взвизги их блатные
     нахально с дымом рвутся в облака:
     "Плывет по миру лодочка блатная,
     куда ее течение несет...
     Воровская
     жизнь такая
     (ха-ха!) -
     от тюрьмы далеко не идет!
     Воровка никогда не станет прачкой,
     а урка вам не станет спину гнуть...
     Грязной тачкой
     рук не пачкай
     (ха-ха!) -
     это дело перекурим как-нибудь!"

     Стрелок в сторонке мирненько пасется
     (и в этом я еще не вижу зла),
     ведут работу, как везде ведется,
     и каждый ждет, чтоб темнота пришла...
     И мыслит Скорин: "Мне в подобном улье
     с лопатой, тачкой и киркой мантулить
     и упираться рожками? Ну нет!
     Подобные забавы не по мне!"

     Но вскоре он узнал, на чем вертится
     весь лагерь: знаменитых трех китов
     он разглядел и к бою был готов,
     и даже "общих" меньше стал страшиться...
     Поддерживают лагерь три кита.
     Китовьи имена: Мат, Блат, Туфта.
     Минувшего сравненьем не тревожь:
     без Мата в лагере не проживешь!
     Чтоб не дразнить смирением врага,
     грози бандюге "посшибать рога",
     "бери на горлышко", чтоб "хвост не поднимал"
     блатарь зазнавшийся, немыслимый нахал,
     не то - гляди: "надыбает слабинку" -
     придется и под дрын подставить спинку!

     Кит номер два - солидней и мощней:
     без Блата в лагере прожить еще трудней!
     Ты с каждым лагерным аристократом
     связаться должен самым тесным блатом.
     С кем нужен блат? С бухгалтером, с трудилой,
     с прорабом, с поваром, с десятником, с лепилой,
     с охраной, с воспитулею, с вахтером,
     с завхозом, с хлеборезом и с каптером,
     с завбаней, с парикмахером... Хоть здесь
     представлен список далеко не весь -
     с таким комплектом ты в натуре сыт,
     пригрет, одет, и мыт, и даже брит.

     Кит номер три - великая Туфта,
     с кем рядом Мат и Блат - одна тщета!
     Ведь без нее - будь лучшим работягой -
     кончая срок, ты станешь доходягой...
     А матушка Туфта научит нас,
     как сытым быть- и сил сберечь запас:
     как, скажем, складывая торф с боков,
     в середку льдину громоздить за льдиной,
     чтоб штабель величавою картиной
     вздымался аж до самых облаков,
     чтоб у костра покуривать полсмены
     и числиться при этом рекордсменом...
     Экономисты, техники, врачи -
     мы все туфтим... Покорствуй и молчи!

     Нет, пыл надежд в герое не угас...
     Его печалил вывод слишком скорый,
     что в лагерях работают у нас
     по специальности - одни лишь воры
     да стукачи: для этих и для тех
     мир радужен, им жаловаться грех...
     Все это так. Но есть и исключенья:
     врач и бухгалтер - вот где дефицит...
     Был явно путь второй ему закрыт,
     и он надумал взяться за леченье.
     В то время - при начале всех начал,
     в Печлаге, средь бездарности унылой,
     кто аспирин от йода отличал -
     тот был уже вполне культурной силой...

     Однажды на этапе, где лекпом
     понадобился срочно, был экзамен
     произведен ему, и он легко
     лепилы лагерного облечен был саном.
     Теперь есть шансы, притаившись, выжить,
     себя не разрешив бездарно выжать
     до капельки, бог весть по чьей вине...
     И он бы кантовался полусонно,
     от всех мирских событий отдаленный,
     когда бы там, за лагерною зоной,
     война не кочевала по стране.

     Что плохо там, на фронте - каждый знал,
     поскольку нам в то время неуклонно
     грозила вновь режимная колонна,
     грозили тачка и лесоповал.
     Газет уж больше года не читая,
     судить могли мы, что творилосьт а м ,
     по вохровскому отношенью к нам:
     как бы температурная кривая -
     от снисходительности к зверству: "Встать!"
     Шмон среди ночи. Пятьдесят восьмую - 22)
     за вахту, на этап! Ее, родную,
     всю вместе снова велено согнать...

     Учуяв гибель, с горя ловкачи,
     мы расползались вновь, как тараканы.
     Глядишь, спасут знакомые врачи
     пригреемся, зализывая раны,
     пока опять (о, наш злосчастный крест!)
     до нас дойдет приказ собачий этот:
     повыковыривать из лазаретов
     и всяких прочих теплых злачных мест.
     Так в ваньку-встаньку мы игрались с ними,
     назначенные на износ, на слом...
     Они: опять на общие вас снимем!
     А мы: опять в придурки уползем!

     Однажды Скорин вырваться не мог
     с какой-то там колонны сверх-опальной
     три месяца. Занудливый стрелок
     над ним в порядке индивидуальном
     взял шефство, поднимая злобный крик,
     коль он поставит тачку хоть на миг. 23)
     Труд непосильный, голод и мороз
     давили скопом, доводя до слез.
     Лишь чудом, до предела изнуренный,
     он вырвался с той дьявольской колонны,
     когда уж начал доходить всерьез.


     Здесь он предстанет нам в обличье новом,
     поскольку был он прикомандирован
     к той слабкоманде, хилой и больной,
     что направлялась в дальнюю больницу
     не без надежды тайной подкормиться -
     в сельхоз "Кось-ю", уже воспетый мной. 24)
     Здесь, кроме работяг обычных, были
     СК-1 и даже СК-2:25)
     и те, что только ползали едва,
     и те, что неходили- д о х о д и л и...
     Когда ж этап был заведен в ворота,
     уже священнодействовал там кто-то
     в халате белом - очевидно, врач:
     сердясь на хлопотливую работку,
     всех отправлял он на санобработку
     и собирался их сортировать:
     кто в лес, кто по дрова, быть может, сходит,
     а кто уж вовсе ни на что не годен.

     "Вот это да! - подумал Скорин. - Значит,
     меня опять на общие назначат?
     Тут что-то ситуация не та:
     лепилы должность прочно занята!"
     Но, помня лозунг "Не тушуйся!" - скромно
     потопал он знакомиться в медпункт:
     ведь есть же некий - не последний - пункт,
     на коем зиждется весь этот быт наш темный.
     Здесь взваливать ужасно обожают
     свою работу на плечи других
     (как в армии - но там не обижают
     того, кто исполнителен и тих).
     И клюнуло. Хотя и нелегально,
     но был он тут пригрет со специальной
     обязанностью: помогать лечить,
     быть при разводе в час унылый, ранний ,
     нести дежурство при больных ночами,
     поносы их и рвоты облегчая,
     и сводки медстатистику строчить,
     хитро шифруя вид заболеваний -26)
     все делая, короче, за врача,
     на лишние нагрузки не ворча.

     Так вновь обрел он скромный, но успех,
     коллеги милосердие изведав...
     Керим Саидович Нурмухамедов,
     коварный подозрительный узбек,
     имел загадочный и важный вид,
     был замкнут, молчалив и деловит.
     Бог знает, врач ли (может и лекпом),
     но комбинатор редкостный притом!
     Стукач? То неизвестно никому:
     не он являлся к куму - тот к нему.
     Сидел подолгу, но был кум, возможно,
     какой-нибудь болезнью болен сложной...

     Во всяком случае, впервые Скорин
     такое видел в лагере. Он вскоре
     сообразил, вникая в странный быт,
     что - весь в неведомых каких-то тайнах -
     Керим Саидыч явно не случайно
     живет воистину как сибарит:
     в двухкомнатной хибарке недурной
     спит с постоянной лагерной женой -
     нахальною раскормленной бабенкой,
     брезгливо обходящей всех сторонкой.

     Пред Томкой надлежало лебезить:
     невзлюбит - враз со свету может сжить,
     лишь стоит ночью ей шепнуть Кериму:
     мол, роет яму под тебя незримо...
     Она все норовила строить глазки
     герою нашему. Он каждый раз
     гадал, что правильней: ответить лаской,
     поглядывать ли на нее с опаской
     иль подымать и не пытаться глаз?
     Ему казалось, будто бы Керим
     престранно щурится, встречаясь с ним.
     Неужто к Скорину он ревновал, чудило?
     До шашней ли ему любовных было!

     Решил он,чтобы не свалиться в пропасть,
     избрать срединный путь, бывая там:
     разыгрывать желание - и робость,
     смущение - с восторгом пополам...
     Керим, конечно, жаден не был, нет...
     Конспиративные соображенья
     его удерживали от кормленья
     помощничка: ведь где ни тронь - секрет...
     (Что было сверхнаивно и напрасно:
     как будто все ему и так не ясно.
     Хоть, впрочем, разве редко это было,
     чтоб доброта о подлость обожглась?)
     Тамарочка, конечно б, подкормила,
     но... дорого б кормежка обошлась!
     В хибару их впускаемый нечасто,
     не мог не видеть Скорин, что порой
     Керим Саидыч шу-шу-шу с начальством
     и шу-шу-шу с начальничьей женой;
     что зоркий страж перестает быть зорким,
     когда Саидычу в его семейный дом
     то с кухни тащат, то, глядишь, с каптерки
     за свертком сверток, узел за узлом.

     Керимовы не пропадали знанья,
     он все включал в магический свой круг:
     и связь с вольняшками на основанье
     взаимно моющих друг друга рук,
     лекарства дефицитные, аборты,
     спиртяги нескудеющий запас -
     все махинации, любого сорта,
     шли в дело, помогая в нужный час.
     Но Скорин не возревновал к коллеге
     с подобным изобильем привилегий,
     хоть при Кериме, что и царь и бог,
     был даже не божок и не царек,
     и не придурок, а полупридурок,
     завидующий каждому из урок.

     Из побывавших на режимной всякий
     поймет, что парню стала жизнь мила,
     хоть и похавает-то только в меру
     пшеничную баландочку, к примеру,
     хотя и спит средь доходяг в бараке,
     не удостоясь своего угла.
     Ему казалось: много ли мне надо?
     Дотянем срок и без своей норы.
     Но так казалось лишь до той поры,
     когда однажды, будто бы с досадой,
     Керим промолвил, подтянув штаны:
     -"Баб на колонну к нам пригнать должны!
     Ищи себе хорошую забаву,
     а коль полезешь к Томке - не прощу!"
     Уже не подозрительным - лукавым
     вдруг сделался Керимовский прищур.
     Что там произошло в его мозгах?
     Как разобраться в азиатских штучках?
     С души Керима разбегались тучки,
     он просто прояснялся на глазах.
     Вот руки он потер, чему-то рад,
     на Скорина кидая острый взгляд,
     вдруг замурлыкал что-то невпопад,
     чем наш герой был удивлен немало,
     и, что ему совсем уж не пристало,
     игриво Скорина коленкой ткнул под зад...






 
 
Страница сгенерировалась за 0.0416 сек.