Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Игорь Михайлов. - Аська

Скачать Игорь Михайлов. - Аська

     ЧАСТЬ ПЯТАЯ
      ЧЕТВЕРТЫЙ КОТЕЛ,
     где  сюжет дает неожиданный крен в сторону, обнаружив нового героя,  и,
сделав последний зигзаг, завершает лагерную трагикомедию.

     Была весна сорок второго года.
     Унылый дождик лился над Москвой.
     Там грохотал ожесточенный бой,
     а здесь, в глуши, лишь вялая природа
     дралась с ничуть не слабнущей зимой.
     Еще порой, слепя, в глаза летели
     уже как бы разрозненной метели
     бессмысленные мокрые клочки...
     А ночью паровозные гудки,
     зовя с собой - туда куда-то, к прежней
     счастливой жизни - мирной, безмятежной,
     будили душу - то толчком тоски,
     то ласковым касанием надежды...

     Весна несла бессчетные параши
     про близкое освобожденье наше.

     ___ ________________
     *)Но, смею вас уверить, этот плач ему -
     что летний дождик: чуть блеснет - и скроется...
     Уж оптимизму юному, щенячьему
     вновь кажется: все как-нибудь устроится!
     Подумает о встрече - и у Скорина
     вновь бьется сердце радостно, ускоренно...)
     Уж даже день указывался точно,
     когда, не глядя на статьи, досрочно
     отпустят всех... Встречай же нас, весна,
     развейтесь в прах, нелепые печали!
     А впрочем, разве были времена,
     когда б зэ-ка амнистии не ждали?
     Пускай бушлат на нас порой дыряв,
     теплей бушлата есть у нас одежда!
     Иной, и десять лет отгрохотав,
     не знает сносу ей... И имя ей - надежда.
     К примеру я. Строчу - прошу учесть! -
     что абсолютно некому прочесть.

     В те дни, когда в болотах комариных
     (а вовсе не "в таинственных долинах")
     я только-только разменял свой срок
     далеко от родных садов Лицея, 33)
     читатель первый (слушатель, вернее)
     был у поэмы этой - наш стрелок.

     Любил он, оторвав меня от тачки,
     усаживать на бревнышко с собой:
     - "Ты почитай-ка мне о той чудачке,
     о той цыганке - ну, об Аське той!"
     Когда же я, за нас обоих труся,
     оглядывался, он: "Давай, давай!
     Пусть вкалывают, ты себе читай:
     поотдохнешь, а я поразвлекуся!"
     И вот недавно я узнал о том,
     что парень влип: поверил "слову вора",
     пустил на пять минут, а те вдвоем
     ушли в бега, и ждет он приговора.
     Его заменит сволочь, не иначе,
     из тех, кто, издеваясь, службу нес.
     Воистину: на должности собачьей
     чем нравом злей, тем совершенней пес!

     О, "жар души, растраченный в пустыне"! 34)
     О, добрый пес, что брошен злобным псам!
     Нет моего читателя отныне,
     читатель ходит под конвоем сам...
     Так что и я могу: "Иных уж нет, -
     сказать по-пушкински, - а те далече",
     кто относился к нам по-человечьи,
     в чьей памяти оставит "Аська" след.

     Был близкий друг - да взяли на этап 35)
     (он был катализатор вдохновенья)...
     Так для кого ж пишу я продолженье?
     Ну что же - для родных своих хотя б...
     Вот ей же богу, не могу поверить,
     что в прошлое захлопнулись давно
     тяжелые окованные двери,
     что видеть близких мне не суждено... 36)
     Все верится, что вечером, в столовой,
     под ласковый зеленый абажур
     когда-нибудь мы соберемся снова
     и я про все, что видел, расскажу.
     И вам, вольняшкам, эту вот поэму
     на странную, на дикую для вас
     и как бы экзотическую тему
     прочту в тот мирный, в тот знакомый час...
     Я вижу, вижу дорогие лица:
     отец от умиленья прослезится,
     а Сима будет к Аське ревновать... 37)
     На керосинку чай поставит мать,
     включим приемник... Станем отдыхать
     и, сидя рядом, слушать заграницу...

     Надежда глупая! Пока лицом к лицу
     ты не очутишься наедине с могилой,
     все тлеешь ты с нелепо-цепкой силой...
     Но чем я буду жить, коль ты придешь к концу?!

     Эх, "заграница"!.. В жизни никогда
     я не стремился, кажется, туда.
     Так, посмотреть... Но навсегда - ну нет!
     Казалось мне, что я б не смог привиться
     на чуждой почве...В давней дымке лет
     мне встретить бы пророка иль провидца,
     который мне раскрыл бы этот ад
     и предсказал весь горький путь дальнейший,
     иллюзий не оставив ни малейших!
     Как был бы я тогда укрыться рад
     туда, где б жил, от злых судеб упрятан!
     Успех, признанье - все пришло бы в срок...
     Ну что ж, в Стокгольме, на Мальмшильнадсгатан,
     нашелся бы подобный уголок. 38)
     Но разве мог бы я туда попасть?
     А с болтовней не влезть бы к волку в пасть:
     прослышь об этом следователь мой -
     к десятому добавит пункт шестой! 39)
     Вот я треплюсь - а долго ль до греха?
     Я - вне России? Что за чепуха!

     Да, я в аду, и умираю я -
     живой, здоровый - вяло умираю...
     Там, в области потерянного рая,
     чуть начата, осталась жизнь моя.
     Как не умел я пользоваться ею,
     как жить откладывал, не властен знать,
     что буду тенью собственной своею
     по телу брошенному тосковать...
     Но, впрочем, лирика, ты тут не к месту:
     ты, потеснясь, сюжету место дай.
     ...Итак, с мальчишества для нас прелестный,
     в таежный край приходит Первомай.
     Обычно в Октябри и Первомаи
     нас выгоняли из барака вон,
     то новую поверку затевая,
     то учиняя генеральный шмон.
     С безделья ль, от казарменнойли скуки,
     чтоб жили в страхе божьем, может быть,
     нам эти дни каким-нибудь кунштюком
     старались непременно отравить.

     Пока ж, в антракте между двух сюрпризов,
     кто наверху, кто подохлей - тот снизу,
     на нарах развалившись, кто как мог
     остаток сил скудеющих берег
     и развлекался: чтеньем дряхлой книжки,
     бог знает как прорвавшейся в барак,
     беседами о женах и детишках,
     со дня ареста канувших во мрак...

     А Скорину бы новую поэму
     писать положено в подобный час,
     но что-то он лежит недвижно, немо,
     свет вдохновения в очах погас...
     На досках, как на роскоши дивана,
     цигарку длинноствольную свернув,
     кейфует праздно Полтора Ивана,
     на полбарака ноги протянув.
     Он на цигарку горестно глядел
     и песню темпераментную пел:
     "Там, в тропиках, средь жгучей атмосхверы,
     где растет хвиник, ана'нас и банан,

     там бродят тигры, леопарды и пантерры
     под шепот па-альм, под хохот облизьян!"

     Он с чувством пел, к овациям готовый...
     Привез с собой он в лагерь целый воз
     экзотики подобной густопсовой,
     всех урок прошибающей до слез.
     А дальше - о красавице во власти
     соперников, готовящих ей гроб,
     а дальше - про дымящиеся страсти,
     экстаз любви и ревности озноб!
     И скорбно думал Скорин: "Им-то ладно -
     им, видите ль, не удержать страстей,
     а нам-то в нашей доле безотрадной
     как быть с любовью тощею своей -
     нам, иллюстрацией к пеллагре ставшим,
     оголодавшим и охолодавшим?"

     Лежит он, вздохом нары сотрясает,
     с такою миной - хоронить пора!
     Он мазохистски сам себя терзает:
     что было настоящим лишь вчера,
     в прошедшем времени припоминает,
     как будто где-то на краю земли
     все это было, и века прошли.
     Что ж, он от истины не так далек...
     Чтоб убедиться в том могли вы сами,
     прокрутим кинопленку перед вами
     событий, от которых мир поблек.

     Начнем, пожалуй, с главного удара,
     а после досконально объясним,
     что в самом деле приключилось с ним.
     Короче, с Аськой - все. Свершилась кара.
     Открытие такое - камень в темя!
     Судите сами: будешь тут угрюм -
     он столько горьких передумал дум,
     страданий выстрадал за это время!
     Ведь не случайно, только он войдет,
     она вдруг - как слепая и немая,
     его речам елейным не внимает,
     не травит анекдотов, не поет...
     Презрительна и явно холодна,
     коль обратится - разве лишь по делу...
     Увы, как видно, Аська неверна,
     увы, как видно, Аська охладела! 40)
     Прости-прощай, блаженная страна,
     где берега кисельные и млеко!
     Так, хоть не в пушкинские времена,
     стал прорезаться в Скорине Алеко.

     Вдруг прояснилось: с самого начала
     она его всерьез не принимала.
     (Он был от скуки, так - дружок чудной,
     пока получше нету под рукой.
     Теперь другой, по-видимому, есть -
     он побоку: по нужности и честь!)
     То тайным мыслям улыбнется знойно,
     то удовлетворенно гладит грудь,
     и вроде стала как-то поспокойней,
     и пополнела вроде бы чуть-чуть...

     Теперь вернемся, так сказать, к истокам:
     все началось с того, что - полный сил -
     Васек, наш повар, как-то ненароком
     ему такую сделку предложил:
     - "Ты не уступишь мне свою красючку?
     Тебе ж не по зубам такая штучка!
     Пока не поздно, брось ее, паскуду!
     Ведь я добра тебе хочу, не зла...
     Притом учти, что всю дорогу буду
     тебя кормить с четвертого котла! 41)
     Ты с нею - курва буду! - пропадешь...
     Ты сам шакалишь... Чем ее прокормишь?
     Ну что, лады? Давай подумай, кореш...
     Ведь ты не враг себе? А враг - ну что ж..."

     Он опахнул его теплынью сытной
     и в котелок авансом (ешь, чудак!)
     не жижицы плеснул стыдливо-скрытной -
     густой баланды вывернул черпак!

     Забывший од звучания святые,
     найду ль подбор тебя достойных слов ,
     о, чудо лагерной кулинарии -
     похлебка из селедочных голов!
     Они на вас потусторонне-тупо
     из мутноватого взирают супа:
     мол, мы мертвы, нам ничего не надо,
     нам все равно, нам нет пути назад...
     Так тени грешников в каком-то круге ада
     на Данте проходящего глядят.
     В голодный час нам час полуголодный
     отрадно вспомнить... С волчьим блеском глаз
     ремень подтягивая чересчур свободный -
     о, головы! - благословляю вас!
     Давно прошла счастливая пора,
     когда, от радости дорог не различая,
     стыдливо вас рукою прикрывая,
     я с мискою проскакивал в барак!
     С каким, бывало, трепетом в крови
     к вам, головы, предмет моей любви,
     я, сладостно приникнув, как вампир,
     высасывал в костях сокрытый жир!
     Осиротела с той поры больница -
     ушла селедка и пришла пшеница,
     молок не стало, и голов уж нет -
     безжирен и бессолен мой обед.

     Отечественным бедствиям сродни,
     нисколько не нуждаясь в оправданье,
     но как бы платоническим в те дни
     умеренное сделалось питанье,
     и мясо (уж не говоря про сало)
     желудки наши не отягощало:
     оно, конечно, в кухню попадало,
     но только для четвертого котла!
     Трем прочим - супчик с крупкою пшеничной,
     где от мясца присутствовал цинично
     лишь запах - в концентрации различной! -
     да кости, что обглоданы дотла...

     Увы, я вновь поддался увлеченью!
     На ниве лагерной с долготерпеньем
     не лирику, поэт, сатиру сей!
     И вам, свои вручая извиненья,
     вновь от лирического отступленья
     я ухожу в сюжет немудрый сей.

     Так вот, пришла пора хоть как-нибудь
     обрисовать соперника лепилы.
     Васек имел лет двадцать пять от силы.
     Как шарик, круглый. Колоколом грудь.
     Он был приземист, куц, коротконог,
     что щедро возместил Васятке бог.
     Хоть и не собирался я касаться
     барковских тем, но как тут умолчать:
     дай бог нам всем подобных компенсаций
     за малый рост иль нелихую стать!
     Васек шутил: на бога он не зол,
     что слеплен из особенного теста,
     что, видимо, весь рост его ушел
     в причинное, как говорится, место.
     Васек-то и сидел за изнасилованье
     (узнав о том, впал Скорин в вящий страх!),
     но где б шальные судьбы ни носили его,
     всегда, как спец, ходил он в поварах!
     Лицом Васек похож был на кота,
     и были масляны его уста
     и хитрые прищуренные глазки.
     Он был упитан (стало быть, игрив),
     сластолюбив (тире - женолюбив)
     и постоянно жаждал женской ласки.

     Последнею победою Васька
     была дочурка нашего стрелка.
     Невинность на лагпункте? Разве просто
     ему стерпеть нелепый факт такой?
     Четырнадцатилетний переросток,
     устроенный по блату медсестрой,
     она (о, Муза, мы с тобой не часто
     душой кривили: полно, не молчи!)
     страдала недержанием мочи,
     была коса, глупа, но так сисяста!
     Он, дочке вохровца любовь даря
     или меняя сало на махорку,
     и к месту, и не к месту повторял
     свою излюбленную поговорку:
     "Всяку тварь
     на хуйпяль!
     Бог увидит, пожалеет
     и хорошую пошлет!"

     Вот, видимо, такую-то хорошую
     подругу дней суровых смуглокожую
     Васек приобрести и захотел
     (он в Аське, может, божий перст узрел!).
     Придуркам двум не столковаться, что ли?
     Обычный лагерный обмен, не боле:
     ты - мне, а я - тебе, без ссор, без склок...
     В двух направленьях действовал Васек:
     зачем с лепилой ссориться бесцельно?
     Будь дипломатом, но и целься в лоб!
     И Васька к Аське, как бы параллельно
     переговорам, вел прямой подкоп.
     Он знал, Васек, как влезть цыганке в душу:
     прием, что без осечки бьет в упор!
     Недавно Скорин невзначай подслушал
     их тайный подзаборный разговор.
     Торговля? Не-ет: волненья и сомненья...
     Ее взволнованное: "Блинчики? Когда ж?"
     И Васькино, без всякого волненья,
     спокойное, конкретное: "Как дашь."

     Кто-кто, а сей циничный индивид
     знал: коли голод не изжит покуда,
     путь к сердцу женскому всегда лежит
     через соседствующий с ним желудок.
     Любовь, конечно, сила - елки-палки! -
     и кто в нее не верит, тот не прав:
     ведь даже вот коблы и ковырялки -
     и те друг друга режут, взревновав!

     Не сахар, ясно, расставаться с милой,
     но горький опыт всех нас убедил:
     из тех двух сил, что властно правят миром,
     любовь плетется все же позади...
     Васек, себя ужасно уважая,
     считал, что действует, как джентльмен:
     ведь он не просто Аську отнимает -
     он одаряет сытостью взамен!
     Трави ему баланду про невест
     и про любовь по дотюремной норме,
     а этот Васька слушает да ест,
     и всех своих подруг от пуза кормит!
     Он Скорину мозги давно бы вправил,
     не стал вести с ним праздный разговор,
     пронюхай он, что, как последний фраер,
     не тронул Скорин Аську до сих пор!
     Ему и в голову не приходило,
     что нашлепила был такой мудила!
     Мудила, фраер иль совсем дурак -
     но это было так! Ох, было так!

     Увы, интеллигентская натура
     его лишала пламенных утех:
     не мог, как пес, он бешеным аллюром
     совокупляться на глазах у всех...
     В барак к ней пробираться тише мыши...
     Расталкивая женщин остальных,
     ее наебывать, всей кожей слыша,
     как с верхних нар клопы летят на них,
     и трепетать: вот-вот нагрянет вохра,
     с позором стянет с Аськи - и в кандей!
     Не вечно ж бдит, не вечно смотрит в окна
     наш Полтора Ивана, хитрый змей!
     Когда ж остались только две бабенки
     на всю ораву лютых мужиков,
     не скрыли б их любые похоронки
     от чуткой бдительности наглых псов.
     Охране стало чем-то вроде спорта
     вылавливать их. Спросите, зачем?
     А надо ж разрешить им давний спор-то:
     с кем подживает Зайчик? Аська - с кем?
     К тому ж, застукав в роковую ночь,
     любой цыганку трахнуть был непрочь...
     И от штрафной не упасет ничто,
     и вообще не надо профанаций...

     Ах, это все не то, не то, не то!
     Зачем перед собою притворяться?
     Пред ним однажды верный шанс возник...
     Все разом изменилось бы в тот миг!
     В кабинку, где порой за спирт бои
     велись с блатными (каждый бой - упорен!),
     где калики-моргалики свои
     раскладывал для доходяжек Скорин,
     похныкав где-то там, еще за стенкой,
     явилась санитарка пациенткой.

     При явной инфантильности цыганки,
     бог ведает откуда взявшись, к ней
     все приставали разные ветрянки,
     крапивницы, болячки всех мастей.
     Премудрый врач, здоровье обеспечь,
     протри, чтоб зуда как и не бывало!
     Торжественно она спустила с плеч
     рубашку, что к ногам ее упала.
     Был "кабинет санчасти" отделен
     от лазарета только одеялом,
     но это было все ж таки немало
     для тех, кто пылкостью вооружен,
     решительностью и железной хваткой
     и действует умело и с оглядкой.


     Но, растирая уксусным раствором
     все эти ведьминские чудеса,
     их платонически ласкал он взором,
     как будто мраморна сия краса.
     И ни на миг не ощутил желанья
     телесно-мертвый зритель тех грудей:
     тюремное калечит воздержанье
     и психику уродует людей...
     Он наверстает все - вдвойне, втройне -
     не посрамит своей мужицкой чести,
     лишь только б по-людски, наедине
     хоть ночь одну бы провести с ней вместе!
     Емуо н анужна, она одна!
     Лишь сн е й- с такой испорченной и милой,
     все то, что дремлет, вспыхнет с новой силой,
     вулканом лаву выбросив со дна!

     Тут в монолог его привычно влез
     со "стансов" тех надыбавший слабинку
     (ему разоблачать нас не в новинку!),
     двойняшка-скептик, фаустовский бес:
     - "Ах вот как ты заговорил, дружок?
     Уже готов равняться ты с вулканом?
     Не потому ли, что заметно впрок
     тебе пошел твой блат с Васьком-смутьяном?
     Вкусив того аванса, ты ж, злодей,
     привык торчать у кухонных дверей,
     как бы притягиваемый магнитом,
     толкаем в спину волчьим аппетитом.
     Нет, ты не "соглашался", ты - молчок,
     ты втихаря... Но ты припомни, олух,
     как понимающе взглянул Васек
     в твои глаза, опущенные долу!
     Канючишь, сам с собою лицемеря:
     а вдруг, мол, как-то избежим потери?
     Развел тут нюни: "Ах, мне жизнь не впрок...
     Ах, чаинька моя... Ах, Ася, Ася..."
     Да будто бы без твоего согласья
     не обошелся шебутной Васек!
     Что ж, сделай вид, что закален, как сталь,
     и свой позор красивой фразой скрась-ка...
     О, лжеромантик, фраер, пинчер, враль,
     слизняк и трус - на кой ты нужен Аське?
     Уж кое-как раскочегаря прыть,
     ты должен был, кретин, пробел восполнить:
     здесь, на колонне, счастья миг ловить,
     чтоб как-нибудь на склоне лет припомнить!
     Тот миг в любви, упущенный бездарно,
     он и на воле-то невозместим.
     Раз ты не взял заветного плацдарма
     в разгар атаки - распрощайся с ним!
     Ну, а по правде - это все трепня:
     ты глуп, как пень, иль даже как три пня!
     Доверься-ка ты лучше подсознанью,
     что преградило путь твоим желаньям.
     Спрячь стыд в карман. Утешься: между нами,
     тебе неполноценность не грозит.
     Учти условия: Васька устами
     неп р а в д али сермяжная гласит?
     Мораль сей басни - острая, как нож:
     с харчей таких (мы знаем не заочно!)
     хоть помереть, пожалуй, не помрешь,
     ебать же не захочешь - это точно!
     Коль стал причастен лагерной породе,
     гони ты взашей праздные мечты.
     Тыб е зтого котла - к любви не годен,
     аст е мкотлом - любви лишишься ты!..
     О, сколь непоэтическая тема!
     И смех и грех... И как же ты горька,
     лишь в лагерях возможная дилемма,
     коллизия лишь для одних зэ-ка!

     Напрасно, братец, тысячи преград
     ты в мыслях возводил поочередно,
     чтоб убедительно и благородно
     внушить себе, что зелен виноград.
     Все аргументы отведя рукой,
     подтекст мы обнаружим здесь такой:
     поддавшись чувствам, возлюбя ретиво,
     ты перекинешься - и чуни врозь!
     Увы, тут не до жиру, быть бы живу,
     копи гормоны - выживешь авось.
     Завязывай с любовью. Все. С концами.
     До лучших дней. Нам трусость не в укор.
     Смешно же с лагерными жеребцами
     вступать в "науке страсти нежной" в спор!
     Тебе перечить не хочу нимало:
     чай, Аськи не валяются навалом...
     Но у тебя характер не такой...
     Ты лучше вот чем сердце успокой:
     прими ее как факт, как эпизод,
     внезапно скрасивший твои скитанья,
     как праздничный, веселый анекдот,
     этюд, приятный для обозреванья.
     Ты, может, выживешь, пройдя бои,
     и там, за дымкой лет, под гром оваций
     прочтешь ты строчки новые свои,
     которымт ев подметки не годятся;
     быть может, ты и впрямь, без дураков,
     воспев лежневки наши и болота,
     ей посвятишь прелестный цикл стихов,
     о коих судят по большому счету! *)
     И, может, было бы тебе больней
     (представь на миг, одолеваем страхом!),
     когда быв п р а в д убыл ты близок с ней,
     ип о с л еэтого пошло все прахом? **)

     Нам этот затянувшийся рассказ
     на том и кончить бы. Светло. Лирично.
     Все сбалансировано преотлично
     и сказано немало теплых фраз.
     Но долг неумолимый летописца
     толкает нас за правду-матку грызться,
     быть ей, сердешной, верным до конца:
     "ужасный век, ужасные сердца"!42)

     Вы думали, что это все? Ан нет:
     еще раз в сторону вильнет сюжет.
     Был Скорину в тот Первомай приятный
     еще один сюрприз преподнесен.
     С Васьком он свыкся: просто скверный сон...
     Проснусь - и все воротится обратно!
     Здесь, как в картишках, в лагерной судьбе:
     вчера фартит ему, сейчас - тебе...
     __________________
     *) Не Аське ли посвящено такое прекрасное четверостишие:
     Слова ей не скажу нежнейшего,
     но такая тоска - нет сладу с ней:
     потерявшееся - нужней всего,
     недоставшаяся - всех сладостней!

     **)Да, между прочим, кстати ли, некстатиль,
     хочу задать тебе вопрос, читатель:
     на место Скорина пытаясь встать,
     скажи, с ним вместе от тоски немея,
     что легче: не имевши потерять
     иль потерять, но хоть бы раз имея?
     Какое выскажешь на этот счет ты мненье?
     Какой бы вариант ты сам избрал?
     Ответ зависит от мировоззренья,
     от темперамента et cetera...
     А может, все ошибкой станет завтра?
     Ведь за ноги он не держал их, правда?

     Но тут Керим... Черт знает что! Керим
     повадился ходить в палату ночью...
     И как вести себя, не знаешь, с ним!
     То щурится, то скалится по-волчьи,
     посверкивает юркими глазами
     из-под припухлых азиатских век...
     Что это: спецконтроль или экзамен?
     Да нет - влюбился дьявольский узбек!

     Сомненья нет. Он ждет мытья полов.
     Сидит молчком, не тратя лишних слов.
     А та - по полу ерзает и всяко
     пред ним повертывается, чертяка:
     то стройно-заголенными ногами,
     то роспахом халата на груди,
     посматривая, как двумя углями
     он на нее, собачий сын, глядит.
     Цыганочка то лыбится слегка,
     то смотрит на него темно и длинно,
     и, разумеется, не беспричинно:
     кандидатура - попрочней Васька!

     Пол вымыт. Представление окончено.
     Он, что-то бормотнув про добрый сон,
     бежит к себе, как бы гонимый гончими:
     сеансу набирался, знать, и он.
     Капризы Томки, может, надоели?
     Иль от однообразия ослаб?
     В момент перемещение в постели
     произведет, а Томку - на этап!
     Ему раз плюнуть при подобном блате.
     Отвратно, тошно Скорину в палате.
     Беззвучно кроя в лагерь и в закон
     (гори весь ваш сельхоз и не погасни!),
     истерику закатывает он
     (конечно, про себя: так безопасней):

     "О боже мой, как будто спелись - хором!
     Да я кладу на вас на всех с прибором!
     Как в анекдоте: спите как хотите! 43)
     Хоть вверх ногами по полу ходите!
     Скорей, скорей отсюда когти рвать!
     Хоть на режимную, но обрываться!!
     (И вновь, как сивый мерин, врет он, братцы:
     о п я т ьза тачку?Д о х о д и т ьопять?)
     Однако же до тачки не дошло
     и Скорину по новой повезло.
     Судьба к нему по-свойски отнеслась,
     в Керима обернувшись очень ловко,
     и он отправлен был наладить связь
     с таежной "дальней подкомандировкой":
     там (где-то вовсе на краю земли)
     заготовляли сено фитили.
     Там -с а м хозяин. Чуть не на свободе.
     Дадут лошадку объезжать угодья.
     Придурки даже рыбу ловят там,
     гужуются - как и не снилось нам!
     Грибки да ягодки. Речушка. Травка.
     А что? Чем не почетная отставка?

     Вот здесь была б и Аська в самый раз...
     Как ты некстати, счастье, дразнишь нас!
     Да, в жизни Скорины не пропадают,
     как можно видеть по его судьбе:
     он осторожен, бережлив к себе,
     чего и нам с тобой, мой друг, желаю.
     Конец? Еще минуточку терпенья:
     и в заключении - нельзя без заключенья!





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0984 сек.