Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Фэнтези

Николай Полунин. - Дождь

Скачать Николай Полунин. - Дождь

     11
     Полосатый  столб с гербом стоял незыблемо -- и ветра  его не свалили, и
дожди не подмыли. Единственное -- он был пыльным.
     Я не стал ни идиотски топтаться вокруг него, ни обтирать рукавом пыль с
герба, ни -- боже упаси -- прикручивать к его бело-черной ноге пиропатрон. Я
даже  не  остановился,   а  лишь  слегка  притормозил  перед   полосатым  же
шлагбаумом,  чтобы переломить  его, не  попортив машины. Выходить  поднимать
шлагбаум мне было лень, да и наплевать.
     Это было вчера.  А сегодня мы  с Риф ужинали перед костерком  в рощице,
тополя которой горели точно так же, как и тополя покинутого отечества. Они и
росли так же --  протянутые  к  небу  пальцы, --  ни  в малейшей степени  не
заботясь,  что  рождены  соками  чужой, хоть и во времена  оны дружественной
сопредельной земли. Для Риф я подстрелил кролика, а сам ел какие-то консервы
из магазинчика в деревушке поодаль.
     Непонятная апатия владела мною последние дни. Я почти не продвинулся по
намеченному  маршруту  Подолгу  лежал  по утрам,  перестал играть  с Риф,  и
главное -- будучи в чужой, никогда не виданной стороне, не находил в себе ни
малейшего интереса к ней. Я проехал несколько деревушек и маленький городок,
при дороге стояли непривычно яркие щиты с непривычными буквами, на прилавках
непривычных  магазинчиков съежились непривычные  товары, но что-то,  видимо,
случилось со мной. Я тщетно пытался обрести себя прежнего -- жадно глядящего
в мир. Я хотел, я правда очень хотел вернуть это, но у меня не получалось, и
вскоре --  о, как быстро -- я перестал  хотеть  даже размышлять,  отчего  не
получается.  Я  сам  стал неинтересен себе, и  мне стали неинтересны  дни, в
которых я  живу, и  места, которые миную. В  главном все  было одинаковое --
брошенное, готовое  вот-вот  разрушиться, но никак  не разрушающееся,  и мне
казалось  теперь,  что даже в тех  изменениях, что происходят, --  с  каждым
осевшим домом, упавшей опорой, проржавевшим днищем перевернутого автомобиля,
-- умирает часть меня. Где, где  дни, когда я встречал радостно эти картины?
Нет,  я и сейчас не желал возвращения былого, но  пришедший на смену  мир не
принимал меня, и это вдруг сделалось очень тяжело. Я выскреб ложкой банку до
дна и безучастно подумал, не открыть ли еще. Хотя в общем-то был сыт.
     -- Ну что, Риф?
     Риф чувствовала во мне неладное. Она часто подходила и клала голову мне
на колени и смотрела в глаза.
     -- Ты умная собака, Риф. Ты даже умнее, чем я.
     Она никак не реагировала на эту грубую лесть.
     Ноги тонули в траве и промокали.  Может, дело  в  погоде? Дожди -- все,
надо сказать, теплые -- не  прекращались с того дня, или, вернее, ночи. Небо
было сизым,  серым,  вязким, тяжелым. Здесь,  в  гористой местности, утра не
проходило без плотного тумана, который рассеивался только к обеду.
     Попалась  ржавая банка, я  отфутболил ее,  она слабо  звякнула о другой
металл.  Только  тогда  я   увидел  проволоку.  Осторожно  взялся,  чтоб  не
пораниться  колючкой, посмотрел на деревья  и  кустарник  за проволокой. Они
убегали вверх по склону.
     ...лишь пересеку невидимый луч слабого излучателя, лишь тепло мое будет
уловлено, лишь нога вступит на квадрат дерна, охраняемый пьезоэлектриком, --
и коротко  бухнет под  почвой, и дрогнет земля, крякнут,  разрываясь, корни,
струя  порохового  двигателя  разметет  вспыхивающие   стволы,  как  спички,
раскинутся  круглые  створки,  уедет  вбок  плита под  ними,  и из  шахты  в
подземном   гуле   и   грохоте   и  в   облаках   пара   полезет  тупой  нос
межконтинентальной акулы в пестром обтекателе,  -- ох, да когда же наконец я
забуду о них, о насованных в землю и подвешенных над землей акулах!..
     Нет.  Это ты уже откровенно выдумываешь.  Я зажмурил  глаза. Сколько их
было, таких  проволок. И лазил я через них, и находил разное  (ракетных шахт
не находил), и через эту бы полез, всего десять дней  назад  полез бы, точно
бык на мелькающую тряпку, а сейчас... Нет. Что-то  случилось со мною, и я не
знал -- что.
     Я заночевал в той же рощице, а наутро обнаружилось, что пропала Риф.
     К середине  вторых суток  я понял,  что если не посплю немедленно, хоть
пару часов, то обязательно сорвусь на  следующем повороте. Я  упал  лицом на
скрещенные руки, но сон не шел.
     За  эти  полтора дня и одну  ночь я исколесил и излазил всю округу. Три
горы,  две  речки,  глубокая и  мелкая, впадающие одна  в  другую,  долина с
деревушкой. Я знал теперь, что  гора с двойной  конической вершиной  поросла
молодым  дубровником  и  с той  стороны шоссе на ней проходят  один  длинный
туннель  и несколько коротких.  В деревушке было  двадцать пять  домов, одна
лавка, одна  столовая  с баром и  одна церковь -- типовой  домик  с  простым
крестиком на  коньке  и  маленьким  колоколом.  Я  не знал  одного  --  куда
подевалась Риф. У машины отпечатался десяток следов, а дальше они терялись в
траве. Да и не были ли они старыми, вчерашними? Или вообще другой собаки?
     Я подумал: ну конечно, вот она где! -- когда  наткнулся на собачьи норы
в откосе над  рекой. На вытоптанной площадке во  множестве валялись мелкие и
крупные  кости,  время  от времени  из  норы высовывалась  собачья  голова и
тявкала. С некоторой опаской я приблизился и позвал. Собаки -- обитатели нор
дружно  лаяли на меня, но  от  выстрелов попрятались в испуге и лишь рычали,
когда я подходил  близко. Запомнилась одна -- у  нее на  шее болтался  кусок
некогда оборванной цепи.
     Но ни  Риф живой, ни Риф мертвой, ни даже клочка ее  шкуры  я не нашел.
Значит, здесь ее нет, подумал я. Я не верил, что она не отозвалась бы на мой
голос.  И  снова ездил,  отдалялся,  и  возвращался, и  выходил, и  искал, и
кричал.
     Я расстрелял все патроны и ракеты -- это было, конечно, глупо. Я сорвал
голос  и больше не мог  кричать. Глаза резало, я плохо соображал и уже плохо
видел дорогу перед собой. Тогда я остановился.
     Бесполезно и бессмысленно. Если я  не нашел ее вчера и сегодня, то и не
найду,  то, значит, она далеко. Я вообще не могу понять, куда она пропала, Я
никогда не запирал ее на ночь в кабине.
     Она бросила меня, подумал я, да и что ей во мне. Просто взяла и убежала
в лес. Повинуясь, видите ли, зову инстинкта. Или она что-то почуяла? Но я же
прежний, я --  такой, каким  был всегда.  Я  -- не изменился, слышите?... Но
почему так вдруг? А вот потому. Потому -- и все. Подумалось: а не... да нет.
Это невозможно. Перестань.  Лучше спи. Лезь  в кузов и спи, как будто ничего
не случилось.
     Но  я  не  мог спать.  Риф!  Риф!  Я  и  не  представлял  себе, что она
когда-нибудь уйдет. Теперь  я умру в одиночестве,  твердил я, рядом не будет
даже бессловесной твари, -- и мне дела не было, что я так  и так  пережил бы
Риф. Риф! Риф! Что же? Как же?
     У меня уже ни на что не осталось сил.
     Прошел вечер, и прошла ночь. Я и не вспомнил о еде, о сне, жег огромный
костер,  но среди  ночи его потушил дождь,  к утру, впрочем, прекратившийся.
Сквозь облепивший все туман просвечивало солнце, и туман таял, обливая землю
и впитываясь ею.
     Не имеет смысла говорить, что творилось у меня на душе. Но я не умер, а
продолжал жить, хотя  мне  не особенно  и хотелось. Однако  я  знал, что это
пройдет, и старался терпеть.
     Что ж,  все  время к  югу и  -- к Срединному  морю, которое,  наверное,
все-таки стало чуточку голубее, чем еще  в  прошлое лето...  Но нужно ли оно
мне, это море кочевье? Стоило ли, если твой путь, вечный романтический клич.
"В  дорогу! В  дорогу!"  --  сделался  всего  только  включением  зажигания,
переводом скоростей и прочим над лезущей под обрез капота бетонной  рекой, и
редки, часты ли остановки  твои  -- это не отдых даже, а перерыв  в действии
дьявольского тренажера,  заведенного неизвестно  кем, неизвестно  зачем... И
все  большие  и большие  силы употребляешь  ты, чтобы  стряхнуть наваждение,
чтобы помнить, что это  неправда, заскок в  заболевающем сознании;  чтобы не
кинуться  ощупывать вон  те камни,  или деревья,  или  дорожный указатель --
убедиться  в их существовании  как тел, а не  просто  плоских изображений на
стекле  кабины... Я могу останавливаться и жить где угодно, доберусь в конце
концов до самых дальних  уголков, но  -- стоило ли? Зачем я приду  туда, что
принесу  и  что  получу? Я  растерял  все -- все  свои надежды и  желания, и
последнего друга в этом мире я потерял. Я вновь на злосчастном пути людей, я
стреляю  и убиваю, я  оставляю после  себя черные  выгоревшие поляны. Зачем?
Я-то -- зачем? Ведь я сам так хотел этой пустоты и одиночества...
     ...и  сантиметр за сантиметром отдаляется крыша кабины, уплывает ниже и
влево,  и виден верх  фургона, когда-то зеленый,  а теперь  в лохмотьях  и с
дырками,  а  вокруг  разбросано  несколько  уже малоразличимых вещей,  и сам
грузовик -- нелепая вещь, торчащая на другой вещи -- шоссе; и столбики вдоль
дороги --  одинаковые  вещи;  деревня у подножия  горы -- кучка разновеликих
вещей;  вещи-заводы,   промышленные   зоны   и   обогатительные   комбинаты,
захламившие почву  на десятки километров вширь и вдаль; и те вещи, которые в
земле,  и  те,  которые  на  ней  и над  ней,  вещи,  вещи,  вещи, терпеливо
дожидающиеся  своей очереди,  чтобы  раствориться в дожде,  размывающем все,
чтобы раствориться в земле, быть  разнесенными струйками  и ручейками, чтобы
никогда уже не быть тем, чем были, чтобы нечто превратилось в ни что...
     Я первый, кто так сбежал от людей, но все равно не смог убежать от себя
самого. Я верил,  что, зная  об этой ловушке  заранее, я-то  смогу, что я --
исключение,  нет --  что сумею, заставлю себя стать этим  исключением, и  не
смог...





 
 
Страница сгенерировалась за 5.6132 сек.