Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Фэнтези

Николай Полунин. - Дождь

Скачать Николай Полунин. - Дождь

      4
     Неделю  я  болел.  Сутки  валялся  в  бреду,  еще  сутки еле  ползал от
слабости.  У меня, без сомнения, было заражение крови. Почему  я выжил -- не
знаю. Видимо, успел-таки в последний  момент  со своей варварской хирургией.
Риф, навывшись в углу, лаяла и рвалась, а на второй день только поскуливала.
Вообще  это  было  поучительно  --  болеть  одному-одинешеньку.   Умирать  в
одиночку.  Когда  на  третье утро  я почувствовал,  что  могу  передвигаться
относительно легко и вышел на улицу,  миропонимание мое весьма отличалось от
того, каким оно было пять дней назад.
     Было очень ровное небо над головой. На лужи  нельзя  было смотреть.  Их
разлитое золото ослепляло, отражая лучи, проскользнувшие сквозь очистившийся
воздух. Сколько старушке понадобится времени, чтобы зализать раны?
     Два следующих  дня  я провел, набираясь  сил,  не предпринимая  дальних
вылазок.  Появилось  очень  много птиц.  Не только типично городских,  но  и
откуда-то, неужели с реки,  даль-то какая, -- чайки, и кружили какие-то явно
соколиной породы, высоко,  не разберешь. Свистяще-щебечущая мелочь заполняла
утро непривычным слуху ором.
     Итак.
     Всего  я  взломал  двери  в четырех  домах, включая свой, пятый  только
начал. Скольких тварей выпустил, не считал. Вывод. Я мог бы вообще ничего не
делать,  что  бы  изменилось?  Меня  настолько  поразила многомерность  этой
очевидной мысли, что я добрую минуту простоял как вкопанный, а Риф дергала и
тянула  поводок. Значит, я успокоился? Значит, не  было никакого искупления,
если цена ему -- четыре с лишком дома, пятьсот квартир? А какая тогда должна
быть  цена?  Сколько? И я  не  испытываю угрызений?  Я внимательно, не спеша
продумал  все эти соображения и решил: да. Да, успокоился и не испытываю,  и
никакого искупления  не было. А что было? Не знаю. Может, преодоление суеты?
Нервозности?  Въевшейся и  всосанной потребности чувствовать на  горбу груз?
Службы,  привязанностей,  неприятий,  потребности в одиночестве, жестокости,
милосердия... Милосердия. Но что  эгоцентризм, как не тот же груз, даже если
он -- единственный оставшийся способ существования?
     Так  или иначе, но ценность моей  собственной жизни в  моих собственных
глазах чрезвычайно возросла за те сутки,  когда я бредил синими  тюльпанами.
Нас осталось  двое --  я  и  планета, на  которой я живу.  Она у тебя  есть,
твердил я про  себя,  есть, есть!  Никто  не  отнимет, никто не запретит, не
заточит тебя и не зашорит тебе глаз!..
     Я все никак не мог в это поверить. Странно, верно? Я и сам удивляюсь.
     По  прошествии недели, когда мы подъели практически  все, что не успело
испортиться, у меня  были уже  четкие  соображения,  как конкретные,  так  и
перспективные. Я туго перебинтовал  предплечье, усадил Риф в кабину и поехал
по городу.
     И еще: первую  неделю-полторы я -- не знаю с чем больше, с тревогой,  с
надеждой,  --  всматривался в  небо, ожидая увидеть самолет  или  даже целую
армаду. Мне  почему-то казалось,  что  если  они  прибудут,  то воздухом  --
впрочем,  это было самое логичное. Спасатели, завоеватели, все  равно. Люди.
Но дни проходили за днями, ничего подобного не  происходило, и эти волнения,
большей частью подспудные, улеглись. И вот -- город.
     Как будто  ничего не изменилось  в  нем.  Не было новых пожаров, и дома
стояли, будто поджидали  знака, по которому вновь  задвижется в них жизнь. Я
сменил фургон на тяжелый  трехосный армейский  грузовик с крытым  верхом. За
ним пришлось ехать довольно далеко, на  другой конец города, но больше я  не
знал  наверняка,  где добыть  нужную  машину. И это-то военное автохозяйство
припомнил с трудом.
     Затем  мой  путь  лежал на  всякие  продовольственные  базы и склады. С
магазинами  я решил больше не связываться. Одну такую базу я знал неподалеку
от воинской части, рядом  с вокзалом. Грузовик  еще плохо слушался меня, и я
снес угол  кирпичной  кладки,  когда загонял его  во внутренний дворик перед
невзрачным  строеньицем серого  цвета, стиснутым  забором и  глухими задними
стенами домов.  Выключив мотор,  я вышел  и взобрался  на эстакаду,  которая
приходилась  как  раз  на  уровне  кузова.  Риф я  оставил  в  кабине,  пока
побаиваясь отпускать ее без присмотра.
     Мне предстояло  долгое занятие. Теперь  как  взломщик я  был экипирован
куда  лучше  и  в  два  счета  своротил  оба здоровенных  замка  на железных
раздвижных  воротах.  В   складе  было  еще  прохладнее,  чем  на  улице.  Я
перетаскивал ящики и коробки. Мясных  консервов отнес четырнадцать ящиков --
сколько было. Сыры, твердые колбасы, очень хорошие рыбные консервы в  масле,
деликатесные консервы из  мяса  дичи, фруктовые соки и пасты,  -- здесь было
такое, что я диву давался, и все вспоминал и вспоминал неказистый фасад этой
базы-развалюшки с крепкими, впрочем, дверьми и какой-то (я видел) совершенно
фантастической системой сигнализации. В соседнем помещении нашел на редкость
отменные копченые окорока и забрал их все.
     Я устал.  Ныла рука. Последним, хмыкнув, погрузил  ящик масла. Не люблю
масло, но пусть будет.  Часа два -- я еще не  отвык мерить  время  часами --
понадобилось мне, чтобы  заполнить кузов  на  одну треть. Я  был нетороплив,
часто  присаживался  и просто  смотрел  вокруг.  Побегал  с  Риф  по  двору.
Переносил пяток ящиков -- и опять сидел. Тишь в мире была неописуемая.
     ...выключаете свет  и начинаете рассматривать  темноту; через некоторое
время,  когда глаза привыкают, видно, что темнота  неоднородна; в  ней можно
высмотреть  отдельные сгущения и разряжения, переходящие друг в  друга формы
и, что совсем невероятно,  крохотные вспышки света, будто  порожденные самою
тьмой... да нет, просто сетчатка реагирует даже на отдельные кванты...
     Иногда я  тихонько смеялся, особенно когда представлял себя со стороны.
Солнце грело мне кожу, а воздух был холоден, прозрачен и чист, чист.
     Закончив с погрузкой,  я зашел  в контору этой базы. Так, любопытствуя.
Посмотрел плакаты по  стенам,  открыл и закрыл  ящики с  бумагами. На бланке
накладной надпись в рамочке:  "За  перепростой вагонов ответственность несет
виновная сторона". Рассмеялся.
     Мы немного  покружили по  городу,  останавливаясь то  здесь, то там. Не
всегда по делу.  Например,  я долго-долго  стоял у парапета моста над рекой,
наблюдая ее  замедленное движение от истока к той,  другой реке, а той --  к
другой, а той -- к морю, и смотрел на набережную и дома над ней. На лужайках
возле Университета Риф с упоением гоняла за воробьями, а я собрал  на клумбе
букет  георгинов,  самых поздних, умирающе-ярких. Их  я поставил  в  вазу на
столе, когда мы вернулись.  Спал без  снов  и проснулся очень рано. Это было
внове -- мои ранние пробуждения. Всю жизнь не знал большей неприятности, чем
нужда подниматься по утрам.
     Потом, будто  специально для одного  меня --•  да  так, черт  возьми, и
было!  -- осень  затормозила  бег, замерев в золотой вершине своей дуги пред
падением в неизбежную игольчатую зиму. Я  смотрел  в эти прекрасные  дни,  и
чувства мои приходили  во  все большее равновесие. На  улицах и  проспектах,
никем не убираемые, лежали  листья,  они почти  закрыли весь асфальт. Стояли
памятники --  как-то особенно  сиротливо без людей у  подножий,  но  зато  с
налетом истинной вечности, -- памятники, которым суждено забвение в  Лете, а
не в последующей суете  новых кумиров. Утренние  ветерки перегоняли листву с
места  на  место, пошевеливали надорванными афишами  и  затихали.  По  ночам
светили глаза кошек, звезды и луна, и звезд было огромное количество.
     Невероятная  вещь  -- я  слышал  журавлей над  городом. Это было  очень
ранним утром,  я только  вышел, от  земли поднималась  мгла, и в этот момент
небо  заскрипело-заскрежетало над моей головой, Я ничего не  понял,  но крик
повторился,  и  теперь  я  различил в нем  тоску. Или прощание. Или обещание
вернуться. Задрал голову -- и на мгновение разорвало пелену, -- и увидел их.
Страшно высоко, на  пределе зрения,  плыла  ровная галочка,  и  этот крик  в
третий  раз донесся до меня, прежде чем пелена сомкнулась.  Может быть,  мне
почудилось, не знаю. Но я видел это, и видел, что у них там уже было солнце.
     Повторюсь, говоря, что болезнь  меня многому научила. Возможно,  просто
напугала, это, в сущности, почти  одно и то же. Во всяком  случае, вторым по
значимости в своем мысленном реестре я указал медикаменты и  запасся ими как
мог.  В  основном  это  были  средства  первой помощи и скудный  ассортимент
известных  мне антибиотиков. Третьими шли книги. Не романы -- что мне теперь
романы!  --  но  для  начала  нужна  была  хотя  бы   небольшая  техническая
библиотечка. Это пока все хорошо, а случись что серьезное  с тою же машиной?
Или  со  мною самим,  или  с  Риф?  Значит,  еще  справочники  медицинские и
ветеринарные.
     Кстати, с Риф мы,  кажется, ужились  неплохо.  Она слушалась меня,  а я
старался  не  докучать ей. Когда впервые  на  улице нам  встретилась  ватага
разношерстных  псов с рыжим  большущим  вожаком,  у  меня упало  сердце, и я
поспешно  расстегнул  хомутик на  кобуре (к  тому времени я  вновь  раздобыл
патронов). Риф  была  без  поводка,  я  отпустил  ее  на  широких  бульварах
какого-то нового микрорайона. Но стычки не произошло. Собаки повели себя как
и подобает стае: основная масса остановилась, а двое  начали заходить сбоку.
Я уж  собрался  пальнуть разок-другой в  воздух, а не поможет, то  и в землю
перед мордами,  но Риф  оказалась на  высоте. Она замерла,  шерсть на хребте
поднялась, хвост утолстился и вытянулся. Головой к вожаку, она покосилась на
обходящих ее псов  и зарычала, тихо, но с такой  непередаваемой угрозой, что
меня  самого передернуло, а совершавшие  маневр собаки смешались и не знали,
что им делать.  С полминуты  все это  представляло собой  немую сцену, затем
вожак коротко гавкнул, и стая, развернувшись,  потрусила прочь. Они оставили
Риф. Она была с человеком, и они не затеяли драку и не позвали ее с собой. Я
отпустил шершавую рукоятку и вытер холодный лоб.
     А Риф чувствовала себя как ни в чем не  бывало. Даже слишком  как ни  в
чем не бывало. Мигом улеглась ее вздыбленная шерсть,  Риф вернулась ко мне и
обежала вокруг.  А  когда  она, глянув  на меня, дернула бровями и  вывалила
огромный, как тряпка, язык,  я уже не сомневался, что все ее угрожающие позы
--  сплошной обман. Она  вообще  была  довольно  добродушным  существом.  До
определенного предела,  разумеется, -- я невольно погладил бинт на тогда еще
не снятых швах.
     И  было  одно, в чем  мы  оба  проявили  совершенное единодушие: мы  не
углубляли  свои походы  сверх  необходимого минимума.  На  Риф, мне кажется,
сильнейшее впечатление  произвел случай, когда,  вздумав было переселиться в
центр, я вскрыл квартиру в большом красивом доме на одном из тех проспектов,
что, становясь магистралями, связывают  города. Риф сунулась первой и тотчас
вылетела, спрятав хвост под брюхом: на пороге, уткнувшись в щель под дверью,
лежала  мертвая собака.  Мне  тоже стало  не  по себе.  Кто знает... Но  все
сложилось  как сложилось, и сожаления об утраченных возможностях --  вряд ли
лучшее, что я могу придумать для себя теперь.
     В  город  из  своего  района  я  выбирался  кружным   путем,  чтобы  не
приближаться к мясокомбинату,  да и выбирался-то редко. Не заезжал и в район
зоопарка.  Все необходимое --  за малым исключением -- я  мог  находить,  не
отдаляясь от дома, и я не отдалялся. Мне хотелось как можно скорее покончить
с городом,  я чувствовал себя последней оставшейся в живых клеткой трупа, по
необходимости все еще связанной с ним, и не скажу, чтобы это мне нравилось.
     А зима подгоняла  меня. Редкое утро обходилось без молочной пленки льда
на подсыхающих от мороза лужицах,  чувствовалось, что со дня на день следует
ожидать перемены  погоды, дождей, которые закончатся  снегом.  Я  торопился.
Оставаться в городе на зиму никак невозможно, рассудил себе я.
     Энергия и  тепло.  Дать их мне  мог отныне только  живой огонь (если не
считать бензиновых генераторов, в  которых  я ничего не понимал да и в глаза
ни разу ни  видел). Мне нужен был  дом. В буквальном смысле. Избушка, зимняя
дача,  коттедж  с автономной обогревательной системой или  что-нибудь в этом
роде.  Я  остановился на  зимней даче. Просто  потому, что знал одну  такую.
Конечно, можно было бы уехать за летом к югу,  но мне не хотелось делать это
так сразу и второпях.  Что  ни говори, а зима понадобится  мне  хотя  бы для
того, чтобы собраться с мыслями. И я готовился зимовать.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1038 сек.