Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

Скачать Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

    Оба они любили этот вечерний парк, ценили молчаливое взаимопонимание,
тайное подтверждение их не высказанного вслух заговора  против  Сонечки.
Роберт Викторович  по  врожденному  высокомерию,  Таня  -  по  юности  и
наследственности,   оба   претендовали   на   благую   часть   отборного
интеллектуализма, оставляя за Сонечкой низменные столы и хлеба.
   Но  Сонечке  и  в  голову  не  приходило  печалиться  своей  участью,
ревновать о высшем: чисто мыла она  тарелки  и  кастрюли,  со  страстным
старанием   готовила   еду,   сверяясь    с    рецептами,    выписанными
расплывающимися лиловыми чернилами из сестриной книги  Елены  Молоховец,
кипятила баки с бельем, подсинивала и крахмалила,  а  Роберт  Викторович
иногда внимательно смотрел из-за ее  большой  спины  на  синьку,  манку,
струганое хозяйственное мыло, фасоль  и  со  свойственной  ему  остротой
отмечал убедительную художественность, высокую осмысленность  и  красоту
Сонечкиного домашнего творчества. "Мудр, мудр мир муравья..." - думал он
мимолетно и затворял за собой дверь на теплую террасу, где водились  его
суровые бумаги, свинцовые белила и еще немногое, что он допускал в  свои
строгие упражнения.
   Тане дела не было до материнской  кухонной  жизни:  она  существовала
теперь в дымке влюбленности. Просыпаясь утром, долго лежала с  закрытыми
глазами,   представляя   себе   Ясю,   себя   с    Ясей    в    каких-то
привлекательно-вымышленных обстоятельствах: то они скачут через  молодой
луг на белых лошадях, то плывут на яхте по Средиземному, например, морю.
   Ее   вольное   и   бесцеремонное   даже   обращение   со    священным
инструментарием природы обернулось для нее тем, что инстинкты ее немного
заблудились  и,  деля   со   стройными   мальчиками   веселые   телесные
удовольствия, душой  она  тосковала  по  высокому  общению,  соединению,
слиянию, взаимности, не имеющей ни границ, ни берегов.  Ясю  выбрала  ее
душа, и всеми усилиями разума стремилась она обосновать этот выбор, дать
ему рациональное объяснение.
   - Ах, мама, она кажется слабой, воздушной, а сильная - необычайно!  -
восхищалась Таня, рассказывая матери о своей повой подруге,  о  жестокой
детдомовщине, побегах, побоях, победах. Яся в своих  рассказах  Тане  из
природной осторожности кое-что обошла: про ссылку  матери,  про  детскую
дешевую торговлю телом, про укоренившуюся привычку мелочного воровства.
   Но Сонечке и сказанного было достаточно, чтобы заранее отозваться  на
детское страдание и догадаться о том, что от Тани  оставалось  сокрытым.
"Бедная, бедная девочка, - думала про себя Соня. - И  наша  Танечка  вот
так же могла бы, ведь столько всего было..."
   И она вспоминала все те многие случаи, когда бог уберег их от  ранней
смерти: как Роберта выбросили из вагона александровской электрички,  как
рухнула балка в помещении, где она  работала,  и  половина  комнаты,  из
которой она за  минуту  до  этого  вышла,  оказалась  заваленной  темным
старинным кирпичом, и как умирала она на больничном столе после гнойного
аппендицита... "Бедная девочка", - вздыхала Сонечка,  и  эта  незнакомая
девочка приобретала черты Тани... * * *
   До самого Нового года Таня не могла зазвать Ясю в гости. Яся, пожимая
плечами, все отказывалась, но не объясняла Тане свой упорный отказ.
   А дело было в том,  то  ею  давно  уже  овладело  сильное  и  смутное
предчувствие нового многообещающего пространства, и она, как  полководец
перед решающим боем,  тайно  и  тщательно  готовилась  к  этому  визиту,
связывая с ним самые неопред елейные надежды.
   В магазине "Ткани" у Никитских ворот она  купила  кусок  холодной  на
ощупь и горячей на глаз, какого-то ошпаренного цвета  тафты  и  поздними
вечерами шила мельчайшими стежками, на руках, нарядное платье - в тишине
и одиночестве, молитвенно  и  сосредоточенно,  как  беременная  женщина,
немного боясь  сглазить  заблаговремепностью  шитья  одежд  нерожденному
ребенку самый акт появления его на свет.
   Она пришла в двенадцатом часу тридцать первого декабря,  к  накрытому
столу, за которым сидели и барбизонец, и поэт, и сверх того  режиссер  с
птичьим носом и  лягушечьим  ртом.  Она  еще  только  не  разглядела  их
значительных лиц, но уже  внутренне  ликовала,  понимая,  что  попала  в
яблочко предвкушаемой мишени. Именно они, эти  взрослые  самостоятельные
мужчины, и  нужны  ей  были  для  разгона,  для  взлета,  для  полной  и
окончательной победы.
   Ласковый и благодарный взгляд она бросила  в  сторону  Тани,  которая
счастливо и розово сверкала ей навстречу подкрашенными щеками.  Таня  до
последней минуты не была уверена, что Яся  придет,  и  теперь  гордилась
Ясиной красотой, как будто сама ее придумала и нарисовала.
   Платье Яси громко и шелково шуршало,  а  тяжелые  русые  волосы  были
цельными, словно отлитыми из светлой  смолы,  и  лежали  на  плечах  как
подрубленные, точно как у Марины Влади в знаменитом  в  тот  год  фильме
"Колдунья". Вырез платья был глубоким, и козьи ее груди, прижатые одна к
другой, образовывали нежную дорожку вниз, и талия была тоненькая  и  еще
специально утянутая в рюмочку, и щиколотки тонки под плотными икрами,  и
запястья  казались   особенно   узкими   из-за   некоторой   припухлости
предплечий. Именно не гитарная грубость, а стеклянная прелесть маленькой
рюмки, мимолетно отметил про себя Роберт Викторович.
   Несколько разочарована была Сонечка. Заранее отозвавшись  на  трудную
судьбу Таниной подруги, она  не  была  готова  вместо  золушки-замарашки
увидеть   нарядную   красотку   с   подведенными   глазами,   во    всей
притягательности светлой славянской красоты.
   Яся отвечала на вопросы односложно, глаза ее были опущены,  пока  она
не  вскидывала  утяжеленные  тушью  ресницы,  чтобы  вымолвить,   именно
вымолвить со  смиренно-королевской  интонацией  своей  покойной  матери:
"Спасибо, нет, благодарю вас, да..." В немногословных ее ответах  чуткое
ухо могло уловить польский акцент - эти слипшиеся "в" и "л".
   Сонечка с умилением подкладывала Ясе на тарелку  еды.  Яся  вздыхала,
отказывалась, а потом все-таки съедала и утиную  ножку,  и  еще  кусочек
студня, и салат с крабами.
   - Я уже больше не могу, благодарю вас, - обаятельно и  почти  жалобно
говорила Яся,  а  Сонечка  все  не  могла  выпустить  из  своего  сердца
сочувствия: сирота, бедная девочка, детдом... Господи,  ну  как  же  так
можно...
   Барбизонец Александр  Иванович  уже  пел  темным  дьяконским  голосом
оперные арии на итальянском языке, напившийся  Гаврилин  безумно  смешно
изображал, как собачка ищет блоху. Закатывая глаза, рычал то злобно,  то
блаженно, залезал головой себе под мышку, всех  смешил  до  изнеможения.
Роберт  Викторович  улыбался,  посверкивая  двойным  металлом   глаз   и
свежевставленных зубов.
   В третьем часу пришел Алеша  Питерский,  Танин  рьяный  поклонник,  с
будущей славой, которую он уже на  себя  примеривал,  и  мешочком  серой
травы - был он из первых любителей азиатского кайфа на невских  берегах.
Алешка не чинясь расчехлил гитару и спел несколько печально-остроумных и
смешных песен, яростно кривляясь и растягивая петрушечий рот балаганного
актера.
   Алеша был влюблен в Таню, Танечка - в Ясю, а Яся  в  этот  новогодний
вечер влюбилась в Танин дом. Под утро, когда гости разошлись  и  девочки
помогли собрать со стола, Соня оставила Ясю ночевать в пустующей угловой
комнате, где и обнаружил ее днем Роберт Викторович, зайдя туда в поисках
рулона серой бумаги.
   В доме было тихо. Соня, убрав в доме после гостей, уехала  к  сестре,
Таня спала в своей светелке, а Яся,  проснувшись  от  звука  скрипнувшей
двери, открыла глаза и довольно долго наблюдала, как  Роберт  Викторович
роется за шкафом, тихонько чертыхается. Она смотрела ему в спину  и  все
пыталась вспомнить, на какого  именно  американского  актера  он  похож.
Видала она такое же вот лицо, такой  же  серебряный  бобрик  в  польском
журнале "Пшегленд артистичен", который изучала от корки  до  корки.  Она
никак не могла вспомнить фамилию актера, но ей показалось,  что  даже  и
рубашка у того американца была такая же, в крупную и редкую клетку.
   Она села на кровати. Кровать скрипнула. Роберт Викторович  обернулся.
Из огромной Сониной ночной рубахи выглядывала маленькая  светлая  голова
на короткой шее. Девчушка облизнулась, улыбнулась, потянула  рубашку  за
рукава, и  она  легко  поползла  вниз  через  горловину.  Двинув  ногой,
сбросила на пол одеяло, встала во весь рост,  и  огромная  рубаха  легко
соскользнула  вниз.  Детскими  короткими  ступнями  она   пробежала   по
холодному крашеному полу  к  Роберту  Викторовичу,  вынула  из  его  рук
наконец-то отысканный рулон и, как будто заменив его собой, оказалась  в
руках Роберта Викторовича.
   - Один разок, и быстренько,  -  сказала  деловитая  фея  без  всякого
кокетства, как говорила обычно своему благодетелю милиционеру  Малинину.
Но там-то она знала, зачем это делает, а здесь - ни корысти, ни расчета.
И сама не знала почему. Из благодарности к дому... И еще  -  он  здорово
был похож на того актеpa, американского, знаменитого. Питер  О'Тул,  что
ли...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.13 сек.