Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

Скачать Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

    Он смотрел на нее долго-долго, пока она медленно пила свой  сироп,  а
он всегда вдумывался в ее белизну, которая ярче радуги сияла  перед  ним
на фоне матовой побелки пустой стены. И блеск эмали кухонной кружки в ее
розовой, но все же белой  руке,  и  куски  крупного  колотого  сахара  в
кристаллических изломах, и белесое небо за окном - все это хроматической
гаммой мудро восходило к  ее  яично-белому  личику,  которое  было  чудо
белого, теплого и живого, и лицо это было основным  тоном,  из  которого
все производилось, росло, играло и пело о тайне белого мертвого и белого
живого.
   Он любовался ею, а она это чуяла  и  возносилась  под  его  взглядом,
таяла от маленькой женской гордости,  наслаждалась  своей  безраздельной
властью, потому  что  знала:  скажет  она  ему  свое  бесстыдно-детское:
"Хочешь разочек?" - он кивнет и отнесет ее  на  покрытую  старым  ковром
тахту, а нет, так и будет на нее таращиться, бедняга,  дурачок,  чудной,
совсем особенный, и любит ее безумно...
   "Безумно", - повторяла она про себя, и гордая улыбка чуть трогала  ее
губы, и он чувствовал глуповатое ее торжество, но все смотрел и  смотрел
на нее, пока она не говорила:
   - Ну все... Я пошла...
   Вопросов он ей  никогда  не  задавал,  она  о  себе  тоже  ничего  не
рассказывала, да в этом и не было нужды. Его безграничная  тяга  к  ней,
как и ее неизменное желание находиться рядом с ним, не  нуждалась  ни  в
каких словесных подтверждениях. В его присутствии она  чувствовала  себя
уже совершившей свою задуманную карьеру: богатой, красивой и  свободной.
И театральное училище было ненужным.
   В середине апреля  он  начал  писать  ее  портрет.  Сначала  один,  с
чайником и белыми цветами, потом другой. И  стала  образовываться  целая
анфилада  белых  лиц,  так  что  одно  уходило  в  тень  другого,  снова
проступало, а  лица  эти  были  связаны  каким-то  оптически  обдуманным
способом между собой.
   Роберт Викторович писал быстро. И хотя она была рядом  с  ним  и  это
было важно для художника, это не была работа с натуры. Он словно  впитал
ее в себя и теперь только заглядывал в  свой  тайник.  Работал  он  весь
световой день, все больше времени проводил в  мастерской.  Он  и  раньше
любил уходить сюда  спозаранку,  теперь  же  он  часто  оставался  здесь
ночевать.
   В это самое время, когда притяжение  дома  ослабло  и  жизнь  Роберта
Викторовича все более перемещалась в мастерскую, а  мастерская  мягко  и
своднически принимала в себя молчаливую любовницу, над  домом  собрались
тучи.
   Весь  их  небольшой  поселок  был  определен  под  снос.  Многолетние
разговоры,  настойчивые,  но  неубедительные,  в  один  прекрасный  день
реализовались в гадкую, с размытой печатью  бумажку  -  постановление  о
сносе дома и переселении жильцов. Бумагу вручили не лично, как  подобает
в таких случаях, а прислали по почте, и посреди дня, уже после  утренней
разноски, Соня заметила в почтовом ящике эту зловещую бумажку.
   Зажимая ее в пальцах, Соня прибежала в мастерскую к мужу, куда обычно
не ходила,  соблюдая  невысказанный,  но  известный  ей  запрет.  Роберт
Викторович был один, работал. Соня села в хрупнувшее под ней кресло. Муж
молча  сидел  напротив.  Соня  долго  смотрела  на  холсты  с   блеклыми
белоглазыми женщинами и поняла, кто есть настоящая снежная  королева.  И
Роберт Викторович понял, что она поняла. И они ничего  не  сказали  друг
другу.
   Соня молча посидела, потом положила на  стол  печальное  извещение  и
вышла  из  мастерской.  У  подъезда  она  остановилась  пораженная.   Ей
казалось, что кругом  должен  лежать  снег,  -  а  на  улице  клубилась,
кудрявилась  разноцветно-зеленая  майская  зелень,  и   зеленым   цветом
отзывались длинные трамвайные трели.
   Она шла к своему дому, любимому счастливому дому,  который  почему-то
должны были раскатать по бревнышку, и слезы текли по длинным морщинистым
щекам, и она шептала враз пересохшими губами:
   - Это должно было случиться давно, давно... я же  всегда  знала,  что
этого не может быть... не могло этого быть...
   И за эти десять  минут,  что  она  шла  к  дому,  она  осознала,  что
семнадцать лет ее счастливого замужества окончились, что  ей  ничего  не
принадлежит, ни Роберт Викторович - а когда, кому он принадлежал?  -  ни
Таня, которая вся насквозь другая, отцова ли, дедова, но  не  ее  робкой
породы, ни дом, вздохи и кряхтенье которого она чувствовала ночами  так,
как старики  ощущают  свое  отчуждающееся  с  годами  тело...  "Как  это
справедливо, что рядом с  ним  будет  эта  молодая  красотка,  нежная  и
тонкая, и равная ему по всей исключительности  и  незаурядности,  и  как
мудро устроила жизнь, что привела ему под старость такое  чудо,  которое
заставило его снова обернуться к тому, что в нем есть самое  главное,  к
его художеству..." - думала Соня.
   Совершенно опустошенная, легкая, с прозрачным звоном в ушах вошла она
к себе, подошла к книжному шкафу, сняла наугад с полки  книгу  и  легла,
раскрыв ее посередине Это была "Барышня крестьянка". Лиза как раз  вышла
к обеду, набеленная  по  уши,  насурьмленная  пуще  самой  мисс  Жаксон.
Алексей Берестов играл роль рассеянного и задумчивого, и от этих страниц
засветило на Соню  тихим  счастьем  совершенного  слова  и  воплощенного
благородства... * * *
   Шли многодневные сборы. Сонечка вязала узлы, набивала  ящики  из  под
папирос кастрюльками и тряпками  и  пребывала  в  странно  торжественном
настроении: ей казалось, что она хоронит прожитую жизнь и  в  каждом  из
упакованных ящиков сложены ее счастливые минуты, дни, ночи и годы, и она
гладила с нежностью эти картонные гробы.
   Неприбранная Таня отрешенно бродила по  дому,  натыкаясь  на  мебель,
сошедшую с  привычных  мест  и  как  будто  приобретшую  самостоятельную
подвижность. Дверцы шкафов  неожиданно  отворялись  сами  собой,  стулья
ставили подножки.
   Матери Таня не помогала. Преданная одним лишь  своим  ощущениям,  она
полностью погрузилась в величайшее отвращение к происходящему в доме.
   Было еще одно обстоятельство, глубоко  ее  удручавшее:  замкнутая,  с
недоразвившейся в  ту  пору  речью,  она  выворачивала  перед  Ясей  все
завитушки своей растрепанной души, и Яся с ее умным молчанием  оказалась
для Тани единственным в своем роде  собеседником,  который  принимал  ее
вполне  мелководные  переживания   с   такой   плодотворной   для   Тани
доброжелательной нейтральностью, что в этих беседах, которые были скорее
монологами, Таня училась формулировать мысли, ловить с  лёта  образы,  и
это доставляло ей огромное удовольствие.
   Другие ее друзья, ерник и  выворачиватель  всего  на  свете  Алеша  и
Володя с океанским талантом, всепожирающей памятью и плотно упакованными
с ее помощью сведениями обо всем на свете, насильственно вовлекали ее  в
их  собственные  соблазнительные  миры,  и  только  Яся   оставляла   ей
возможность самостоятельно мыслить, рассуждать вслух,  наощупь  выбирать
те мелочи, из которых человек произвольно складывает тот  первоначальный
рисунок, по которому будет  развиваться  весь  последующий  узор  жизни.
Именно отсюда рождалось Танино  чувство  теснейшей  с  Ясей  близости  и
смутной благодарности.
   Во время какого-то редкого просвета в  самоувлечении  Таня  заметила,
что  у  Яси  есть  какая-то  отдельная  жизнь.  Однако  все  ее  попытки
проникнуть в это заповедное пространство дневных  -  не  школьных  и  не
домашних  -  часов  разбивались  о  нежное  и  уклончивое  молчание  или
неопределенные слова.  Первая  попавшаяся  версия  -  тайного  романа  -
выдвигала перед Таней жгучий вопрос: кто же он?
   Вопрос этот разрешился самым случайным образом.  Таня  столкнулась  с
отцом и Ясей возле метро и была незамеченной  свидетельницей  совершенно
невозможной сцены: они ели мороженое на ходу, смеясь. Мороженое  стекало
густыми каплями, и Роберт Викторович стер с  Ясиной  щеки  белое  липкое
пятно таким движением пальцев, что Таня,  великий  специалист  по  части
касаний, дрогнула от нового, прежде неизвестного ей чувства ревности.
   Ни женские интересы матери,  ни  какие  бы  то  ни  было  соображения
нравственного порядка Танечку совершенно  не  беспокоили.  Возмущало  ее
только одно - подлое сокрытие этого  во  всех  отношениях  неинтересного
Тане романа...
   Таня устроила Ясе сцепу. Яся, внутренне  готовая  давно  к  тому  или
иному разоблачению,  немедленно  собрала  свои  вещи  и  выскользнула  с
резного крыльца, оставив Таню в горе и недоумении. Ей-то  казалось,  что
их отношения с Ясей гораздо важнее любых романов...
   Роберт Викторович  тем  временем  разбирал  построенный  им  когда-то
стеллаж и даже не сразу заметил Ясино отсутствие.
   И вот наконец настал день, когда вещи вынесли. В свете яркого летнего
дня обшарпанная мебель, такая уютная и обжитая,  купленная  в  некотором
охотничьем азарте на Преображенском рынке, показалась совсем  нищенской.
Все погрузили в крытый фургон  и  перевезли  в  удручающие  Лихоборы,  в
неудобную  трехкомнатную  квартиру,  где  все,   решительно   все   было
унизительно убогим: тощие стены, крохотная, узкая Соне в  локтях  кухня,
недоношенная ванна.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0455 сек.