Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

Скачать Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

    С помощью Гаврилина Роберт Викторович расставлял мебель. Каждая  вещь
упрямо сопротивлялась,  не  желая  занимать  отведенное  ей  место,  все
топорщилось лишними углами, везде  не  хватало  нескольких  сантиметров.
Роберту Викторовичу пришлось сорвать плинтус, чтобы загнать однодверный,
совсем небольшой платяной шкаф в отведенный ему простенок. Таня чуть  не
плакала над окованным сундучком с  выпуклой  крышкой,  который  рисковал
вообще не вписаться в новое жилье.
   В запроходную комнату Соня велела  поставить  Танину  тахту  и  Ясину
кровать и сказала:
   - Вот будет девичья.
   Яся, приглашенная Сонечкой на помощь в  переезде,  насторожила  ушко.
Она никак не могла взять в толк, что же происходит. Да это было и не так
уж важно для нее. Не этим домом она так дорожила, а совсем другим. И  ей
казалось, что самое главное она крепко держит в руках.
   А Сонечка вытащила откуда-то большую коричневую сумку, достала из нее
скатерть-самобранку  с  салфетками,  холодными  котлетками   и   ледяной
окрошкой из термоса.
   Сонечка по-прежнему подкладывала Ясе хорошие кусочки на тарелку.  Яся
благодарно улыбалась. Удивительна была  ей  Сонечка.  "А  может,  просто
хитренькая такая", - с некоторым умственным усилием соображала  Яся.  Но
душой знала, что это не так.
   И вдруг посреди  обеда  Таня,  вскинув  локти,  стала  рыдать,  тряся
волосами и грудями, потом закатилась  в  истерическом  хохоте,  а  когда
припадок неожиданно закончился, она, еще мокрая от слез и вылитой на нее
воды, заявила, что немедленно уезжает в Питер.
   Яся увела ее в  новообъявленную  девичью,  которой  не  суждено  было
никогда быть приютом какой-нибудь девы. Они влезли в Ясину постель.  Яся
сняла  резинку  с  толстого  хвоста  на  макушке,   и   они   совершенно
примирились, поглаживая друг друга по волосам.
   Однако решения своего Таня не поменяла и в тот  же  вечер  укатила  к
своему прокуренному сладкой травкой барду.
   Роберт Викторович с Гаврилиным и Ясей уехали на Масловку, и, проводив
своих домочадцев, в первый же лихоборский вечер Сонечка осталась одна. С
грустью подумала она о развалившейся по  всем  швам  жизни,  о  напавшем
внезапно одиночестве, а потом легла на неразобранный диван  в  проходной
комнате, вынула из перевязанной  пачки  случайного  Шиллера  и  до  утра
читала - кто бы мог за этим чтением не уснуть!  -  читала  Валленштейна,
добровольно отдавшись литературному наркозу, в котором прошла ее юность.
* * *
   Вопреки  Сонечкиному  предположению  Роберт   Викторович   вовсе   не
собирался ее оставлять. Он приезжал в Лихоборы непременно по субботам  и
один-два раза в неделю, приезжал вместе с тихонькой Ясей, и пока она  со
своим шелковым шуршанием возилась в  девичьей,  перебирала  там  свои  и
Танины тряпочки и бумажки,  Роберт  Викторович  заменил  подоконники  на
более широкие, укрепил полки, распилил стеллаж и  сделал  из  него  два,
развесил Танины портреты.
   Они ужинали в средней комнате, которая закрепилась за Соней.  Немного
говорили о Тане, которая уже месяц как была в Питере и  все  откладывала
свое возвращение в эти жуткие Лихоборы.
   В  непозднем  часу  расходились  спать.  Яся  -  в  девичью,   Роберт
Викторович - в назначенную ему отдельную комнату при  входе,  а  Сонечка
тяжело заваливалась на диван и, засыпая, радовалась, что  Роберт  здесь,
за тонкой стеной, по правую руку, а тонкая красивая Ясенька - по  левую.
И жаль только, что Танечки нет...
   Наутро Сонечка складывала в баночки вчерашний салат,  и  котлетки,  и
гречневую кашу, обвязав горловинки, ставила все  в  коричневую  сумку  и
отдавала Ясе.
   - Спасибо, тетя Соня, - опуская глаза, благодарила Яся.
   Когда случился день рождения Александра Ивановича, Роберт  Викторович
велел Соне заехать в мастерскую, чтобы вместе идти. Это  был  их  первый
семейный выход. Александр Иванович, девственник и монах от чрева матери,
не замеченный во всю жизнь  ни  в  каких  шашнях  с  дамами  и  на  этом
основании подозреваемый  доброжелательным  обществом  в  каких-то  более
интересных грехах, был единственным во всей компании, кто воспринял  это
трио как вполне естественное.
   Прочие гости, особенно художественные дамы,  сладострастно  по  углам
обсуждали создавшийся треугольник, выходя из себя, как тесто из  квашни.
Рыжая, слегка бесноватая Магдалина так исстрадалась за  Сонечку,  что  у
нес началась мигрень. И совершенно напрасно: Соня радовалась, что Роберт
взял ее с собой, гордилась его верностью, которую, как она полагала,  он
проявил по отношению к ней, старой  н  некрасивой  жене,  и  восхищалась
Ясиной красотой.
   По просьбе Александра Ивановича она немного  хозяйничала  за  столом,
обносила гостей покупной едой н, помня о вечных Ясиных желудочных болях,
шептала ей в ухо:
   -  Деточка,   мне   кажется,   эти   голубцы   немного   того...   Ты
поосторожней...
   Некоторые дамы были готовы укорить Соню в  притворстве  -  уж  больно
хорошо она выглядела в этой, казалось бы, невыгодной комбинации;  другим
хотелось   бы   Соне   посочувствовать,   выразить   порицание   Роберту
Викторовичу. Но  это  было  совершенно  невозможно,  ибо  держались  они
по-семейному, так и сидели  за  столом  домашним  треугольником:  Роберт
Викторович посредине, по правую руку на пол-головы над ним возвышающаяся
Сонечка, по левую  сияла  Ясенька  своей  белизной  и  маленьким  острым
бриллиантом на пальце.
   Невозможно было себе представить  Роберта  Викторовича  покупающим  в
ювелирном магазине бриллиант своей девчонке. Но справедливости ради надо
признать, что она именно была из породы маленьких  беззащитниц,  которым
так и хочется на пальчик надеть камушек, а на зябкие плечики - манто.
   Не дал Роберт  Викторович  возможности  посторонним  людям,  то  есть
друзьям, делать выбор между супругами, выражать  сочувствие,  порицание,
негодование.
   И  вечер  катился  своей  чередой.  Подвыпивший  Гаврилин   изображал
умирающего лебедя, потом Ленина и на бис - уже известную  всем  собачку,
которая ищет блоху. Потом  была  представлена  шарада,  где  фигурировал
призрак, который не столько бродил, сколько ползал по Европе, шестиногой
корове, составленной  из  трех  самых  толстых  дам,  покрытых  холщовой
занавеской.
   В этой части праздника все вспомнили о Тане, остроумнейшей придумщице
шарад, а самые проницательные из дам переглянулись: бедная девочка!
   Бедная  девочка  тем  временем  проживала  в  симпатичном  логове  на
Васильевском острове у друга Алешки. В Питере  стояли  белые  ночи,  она
была бесстрашной и любопытной, ежеминутно готовой во что-нибудь серьезно
поиграть. Им совершенно не хотелось расставаться,  в  четыре  глаза  они
глядели по сторонам, и Алеша с удивлением замечал, что ее присутствие не
только  не  мешает  его  непредсказуемой  жизни,  а,  пожалуй,  сообщает
дополнительные возможности по части отрыва от "совухи", как  называл  он
презрительно общепринятое существование.
   Спустя несколько дней после празднования у Александра Ивановича  Соня
поехала в Ленинград навестить дочь, прождала ее полдня во дворике, потом
еще сорок минут посидела с Таней и Алешей за столом,  на  котором  горой
громоздились книги, пластинки, объедки и пустые бутылки,  выпила  чаю  и
вечерним поездом уехала обратно, просив  дочь  звонить  почаще  тетке  и
оставив денег.
   В поезде Соня не уснула, все думала о  том,  какая  прекрасная  жизнь
происходит у ее дочери и мужа, какое молодое цветение вокруг, как  жаль,
что у нее уже все прошло, и какое  счастье,  что  все  это  было...  Она
старчески  качала  головой,  подчиняясь   мелким   сотрясениям   вагона,
предвосхищая тик, который появится у нее спустя два десятилетия. * * *
   А потом опять наступила зима. Девочки должны были заканчивать  школу,
но обе бросили.  Таня  всю  зиму  ездила  по  привычному  маршруту.  Она
постоянно ссорилась с Алешей, возвращалась домой, но  Лихоборы  наводили
на нее такую тоску, что она снова неслась в свой любимый Питер.
   Роберт Викторович всю зиму  писал.  Он  сильно  исхудал,  но,  сильно
исхудав, лицом посветлел и стал как-то ласковее со всеми. Маленькая  его
сожительница тихонько существовала около  него,  то  шуршала  конфетными
бумажками, то  шелестела  дешевым  шелком  -  она  постоянно  шила  себе
разноцветные, одинакового фасона  платья,  мелко  сверкая  иглой,  -  то
листала польские журналы.
   В то время было повальное увлечение Польшей.  Оттуда  несло  западной
вольницей, слегка отяжелевшей в перелете над Восточной Европой.
   Яся к тому времени перестала скрывать свое польское происхождение,  и
оказалось, что она  прекрасно  помнит  свой  детский  язык,  на  котором
говорила с матерью. Роберт Викторович, кроме  общепринятых  европейских,
знал и польский, и этот обаятельно-шепелявый, ласковый  язык  разговорил
их, и, как когда-то Соне, он рассказывал теперь Ясе  маленькие  истории,
смешные, невероятные и страшные случаи, и это тоже была его жизнь, хотя,
из какого-то вербального целомудрия, это была какая-то иная  жизнь,  как
будто стоявшая за скобками той, что по рассказам была известна Сонечке.
   Яся смеялась, плакала, вскрикивала: "Езус Мария!" -  и  гордилась,  и
восхищалась, и так радовалась, что даже научилась  испытывать  некоторые
приятные ощущения, о коих прежде и не догадывалась, невзирая на ранний и
долгий опыт общения с мужчинами.
   А он все вглядывался в ее нетленную шею, в  новенькую  кожу  лица,  в
белый пушок под узкой бровью и думал о драгоценности молодой материи,  о
той форме совершенства, про которую говорил единственный русский гений -
"не удостаивает быть умной".




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0994 сек.