Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

Скачать Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

    Плен Роберта Викторовича был плодотворен. Ему  пришлось  построить  в
мастерской  новую  антресоль,  подрамники  некуда  было  складывать.  Он
заканчивал свои белые серии. Открытия, как ему казалось, не  состоялось.
Он вскопал ту почву, что подалась, и это было  немало,  но  сама  тайна,
обещавшая  вот-вот  открыться,   ускользнула,   оставив   сладкую   боль
приближения и свою полноправную представительницу  такой  сокрушительной
прелести, что побеждала его усталость, и  возраст,  и  всю  изношенность
плоти. Не в тягость были старому Роберту неумеренные любовные труды.
   В конце апреля, в середине сырой  ночной  оттепели,  он  крепко  сжал
Ясины плечи и тяжело уткнулся дрогнувшей головой в жесткую подушку.
   Прошло некоторое время, прежде чем Яся поняла, что он умирает. С воем
выскочила она в  коридор,  куда  выходили  двери  еще  семи  мастерских.
Художники здесь не жили, мало кто оставался ночевать. Она рванула  ручки
двух соседних дверей и понеслась с четвертого  этажа  вниз  к  телефону,
который стоял в привратницкой.
   Старуха с тонкой распутанной косой тихо взвизгнула, увидев голую Ясю,
но та отпихнула ее:
   - "Скорую", скорее... "Скорую"...
   И трясущимися руками набрала номер.
   Когда приехали врачи, Роберт Викторович уже не  дышал.  Он  лежал  на
животе, уткнувшись темным лицом в подушку.  Яся  так  и  не  смогла  его
перевернуть.
   Обстоятельства смерти были очевидны.
   - Кровоизлияние в мозг, - буркнул толстый неприятный  врач,  пахнущий
алкоголем и дурной едой. И написал телефон морга.
   Громыхая непригодившимися носилками, санитары спустились вниз.
   - Старик, а на бабе умер. Молоденькая, - сказал один.
   - А что? Лучше, чем в больнице-то гнить, - отозвался второй. * * *
   Лихоборская квартира была без телефона. Яся приехала к Соне, когда та
собиралась выпить свою утреннюю чашку кофе. Соня мелко затрясла головой,
схватила в охапку Ясю, прижала к себе, и они долго плакали в прихожей.
   Потом поехали в мастерскую. Тело уже увезли в  морг.  Тот  небытовой,
страшный беспорядок, который образовался в мастерской  после  пребывания
двух бригад, медиков и труповозов, они быстро убрали.
   Соня сняла с тахты стыдное для чужого глаза белье и спрятала его себе
в сумку. Потом пошли звонить в Ленинград Тане, но  соседи  сказали,  что
они с Алешей уехали  куда-то.  Яся  держала  все  время  Соню  за  руку,
вцепившись, как ребенок. Была она сирота, а Соня была мать.
   Привратница уже успела  проникновенно  рассказать  всем  желающим  ее
выслушать  о  скандальной  смерти  старого  Роберта.  Соседи   художники
заходили с полудня в мастерскую. Несли кто что считал  уместным  в  этих
обстоятельствах: цветы, водку, деньги...
   Попутно  формировалось  общественное  мнение:  Роберта  жалели,   Ясю
ненавидели и презирали, с Соней было  как-то  сложнее,  от  нее  чего-то
ждали, смотрели с интересом, вполне, впрочем, сочувственным.
   Поздним вечером, когда в мастерской  остались  лишь  близкие  друзья,
Соня после тихого и бесслезного плача вдруг твердо сказала:
   - Достаньте зал побольше. Я хочу, чтобы там, где будет  стоять  гроб,
были развешаны эти картины. - И она указала наверх,  на  антресоли,  где
стояли подрамники.
   Барбизопец переглянулся с Гаврилиным. Кивнули.
   Так все оно и было.
   Худфонд выделил  зал.  Накануне  развешивали  картины.  Их  оказалось
пятьдесят две. Соня руководила развеской, и вряд ли кто мог  бы  сделать
это лучше. Вдруг просунулось откуда-то солнце, болезненно-яркое, резкое,
оно  мешало,  даже  вмешивалось  в  Сонину  работу.  Холсты   зеркалили,
бликовали,  и  Соня  попросила  опустить   казенные   сборчатые   шторы.
Развесила. Шторы  подняли.  Солнце  к  этому  времени  утихомирилось,  и
оказалось все на своих местах. И сам  Роберт  Викторович  не  сделал  бы
лучше.
   На следующий день к двенадцати стал стекаться  народ.  И  представить
себе было нельзя, сколько набежало людей на эти похороны. Пришли старые,
маститые,  заработавшие  мозоли  и  медали  на   изготовлении   парадных
портретов кого надо, пришли средние, умеренно новой волны, пришли и  те,
кого на порог не пускали почтенные члены Союза, -  шпана,  лианозовщина,
авангард драный.
   Посмертная эта выставка не располагала к обсуждению. Да и сам  Роберт
Викторович никогда не испытывал потребности к обсуждению своего дела.
   Посреди  зала  стоял  гроб.  Лицо  умершего  было  темным,   как   бы
оплавленным, и только сложенные на груди руки сверкали ледяной  белизной
того сорта, который Роберт Викторович называл белое-неживое.
   Яся в черном  шелковом  платье  лепилась  к  большой  и  бесформенной
Сонечке, выглядывала из-под ее руки, как птенец из-под  крыла  пингвина.
Тани не было, ее не  смогли  разыскать  в  веселой  Средней  Азии,  куда
двинули они в поисках зеленого пастбища.
   Весь шепоток, вся скандальность этой смерти оставались в  раздевалке.
Здесь, в зале, даже самые жадные  до  чужих  потрохов  люди  примолкали.
Подходили к Соне, произносили неловкие слова соболезнования. Соня,  чуть
выталкивая впереди себя Ясю, механически отвечала:
   - Да, такое горе... На нас свалилось такое горе...
   А Тимлер, в обществе молодой любовницы пришедший проститься со  своим
старым другом, сказал тоскливым тонким голосом:
   - Красиво как... Лия и Рахиль... Никогда не знал, как красива  бывает
Лия. * * *
   Бог послал Сонечке долгую жизнь  в  лихоборской  квартире,  долгую  и
одинокую.
   Таня, постепенно выйдя замуж за Алешу и получив от  него  в  приданое
колдовской  неласковый  город,  в  котором  приживаются  лишь  гордые  и
независимые  люди,  стала  петербурженкой.  Дарования  ее   раскрывались
поздно. Уже после двадцати оказалось, что она невероятно  способна  и  к
музыке, и к рисованию, и ко всему, на что только не упадет ее рассеянный
глаз. Играючи она выучила французский, потом итальянский  и  немецкий  -
только к английскому питала странное отвращение - и все металась, покуда
в середине семидесятых годов, уже  расставшись  с  Алешей  и  еще  двумя
кратковременными мужьями, с полугодовалым сыном на руках и сумкой  через
плечо не эмигрировала в  Израиль.  Через  короткое  время  она  получила
прекрасную должность в ООН, чему в немалой мере способствовала всемирная
известность ее отца.
   В течение нескольких лет Яся жила у Сонечки в  лихоборской  квартире.
Сонечка нежно ухаживала за Ясей, испытывая благоговейную благодарность к
провидению, пославшему ее дорогому мужу Роберту такое  украшение,  такое
утешение на старости лет.
   Яся вернулась к идее поступления в  театральное  училище,  но  как-то
вяло. Вместе с Сонечкой они с удовольствием  рукодельничали,  то  вязали
какой-то  необыкновенный  ковровый  свитер  для  Танечки,  то  шили   на
заказчиц, но главным образом все-таки сидели и  пили  неумеренно  черный
косре с медовыми Сониными пирогами. Яся стала постепенно  захиревать,  и
тогда Сонечка разыскала в Польше  посредством  большой,  втайне  от  Яси
ведущейся  переписки  Ясиных   двух   теток   и   бабушку,   совсем   не
аристократического, а вполне скромного происхождения. Снаряженная Соней,
Яся уехала в Польшу,  где  вскоре  и  завершился  канонически  сказочный
сюжет: вышла замуж за француза, красивого, молодого  и  богатого.  Живет
она теперь в Париже, неподалеку от Люксембургского сада, в двух шагах от
дома, где было когда-то ателье Роберта Викторовича, о чем она,  конечно,
не знает.
   Дом в Петровском парке, выселенный, с  выбитыми  стеклами,  в  следах
мелких мальчишеских поджогов, простоял еще много лет никому не нужный. В
нем ночевали бродячие собаки и люди. Однажды там нашли убитого человека.
   Потом обрушилась крыша, и непонятно было, зачем с такой  поспешностью
расселяли когда-то жильцов по безжизненным окраинам.
   Пятьдесят две белые картины Роберта Викторовича разошлись по миру. На
аукционах современного  искусства  каждая  вновь  появляющаяся  приводит
коллекционеров  в  предынфарктное  состояние.   Работы   же   довоенные,
парижские, стоят баснословных денег. Их сохранилось очень немного, всего
одиннадцать.
   Толстая усатая старуха Софья Иосифовна живет в Лихоборах,  в  третьем
этаже хрущевской пятиэтажки. Она  не  желает  переселяться  ни  на  свою
историческую родину, где гражданствует ее дочь, ни в Швейцарию, где  она
сейчас работает, ни даже в столь  любимый  Робертом  Викторовичем  город
Париж, куда постоянно зовет ее вторая девочка, Яся.
   Здоровье  портится.  Видимо,  начинается  болезнь  Паркинсона.  Книга
трясется в ее руках.
   Весной она ездит на Востряковское кладбище,  сажает  на  могиле  мужа
белые цветы, которые никогда не приживаются.
   Вечерами, надев на  грушевидный  нос  легкие  швейцарские  очки,  она
уходит с головой в сладкие глубины, в темные аллеи, в вешние воды.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0412 сек.