Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

Скачать Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

    Еще на второй неделе их скоропалительного брака Соня узнала от своего
мужа нечто для нее ужасное:  он  был  совершенно  равнодушен  к  русской
литературе,   находил   ее    голой,    тенденциозной    и    нестерпимо
нравоучительной. Для одного только Пушкина неохотно делал  исключение...
Завязалась дискуссия, в которой Сонечкиной горячности Роберт  Викторович
противопоставил строгую и  холодную  аргументацию,  Сонечкой  не  вполне
понятую,  и  кончилась  эта  домашняя  конференция  горькими  слезами  и
сладкими объятиями.
   Упрямый Роберт Викторович,  оставлявший  всегда  последнее  слово  за
собой, в глухом предутреннем часу успел еще сказать засыпающей жене:
   - Чума! Чума все эти авторитеты,  от  Гамалиила  до  Маркса...  А  уж
ваши... Горький, весь дутый,  и  Эренбург,  насмерть  перепуганный...  И
Аполлинер тоже дутый...
   Сонечка на Аполлинере встрепенулась:
   - А ты и Аполлинера знал?
   - Знал, - нехотя отозвался он. - Во время той войны... Я  с  ним  два
месяца жилье делил. Потом меня в Бельгию перевели, под город Ипр. Знаешь
такой?
   -   Да,   иприт,   помню,   -   пробормотала   Сонечка,   восхищенная
неисчерпаемостью его биографии.
   - Ну слава богу... Я как раз и попал в эту газовую атаку. Но я был на
холме, с  подветренной  стороны,  потому  и  не  был  отравлен.  Я  ведь
везучий... счастливчик... - И  чтобы  еще  раз  удостовериться  в  своем
исключительном, избранническом везении, просунул руку под Сонпины плечи.
   К русской литературе они больше не возвращались. * * *
   За месяц до рождения ребенка срок неопределенной командировки Роберта
Викторовича, которую он длил до последней возможности,  кончился,  и  он
получил предписание немедленно вернуться в башкирское село  Давлеканово,
где и надлежало ему дотягивать ссылку в надежде на будущее, которое  все
еще представлялось Сонечке прекрасным и в чем сильно  сомневался  Роберт
Викторович.
   И отец, и совсем  разболевшаяся  легкими  мать  Сони  уговаривали  ее
остаться в городе хоть до родов, но Сонечка твердо решила ехать вместе с
мужем, да и сам Роберт Викторович не хотел разделяться с женой. На  этом
самом месте и проскользнула  единственная  тень  недовольства  зятем  со
стороны старого часовщика.  Старик,  потеряв  к  этому  времени  сына  и
старшего зятя, бессловесно и близко  сошелся  с  Робертом  Викторовичем:
различие в их социальном уровне теперь, в перевернутом  мире,  оказалось
не то чтобы несущественным, а скорее выявляло  все  мнимые  преимущества
интеллигента перед пролетарием. Что же касалось всего прочего, подводная
часть культурного айсберга была у них единой...
   Семья собирала Соню сутки - столько времени отвели Роберту Викторович
для окончания всех его  дел.  Мать,  роняя  желтые  слезы,  стремительно
подрубала пеленки, тонкой заветной иглой  нежно  обметывала  распашонки,
выкроенные из собственной старой рубахи. Старшая  сестра  Сони,  недавно
потерявшая на фронте мужа, вязала из красной шерсти  маленькие  носочки,
глядя перед  собой  неподвижными  глазами.  Отец,  добывший  пуд  пшена,
пересыпал его по маленьким мешочкам и все  поглядывал  с  недоверием  на
Соню, которая хоть  и  была  на  девятом  месяце,  но  так  похудела  за
последнее  время,  что  даже  пуговицы  на  юбке   не   переставила,   а
беременность  ее  угадывалась  скорее  не  по  изменению  фигуры,  а  по
расплывшемуся лицу и припухшим губам.
   - Девочка, девочка будет, - тихонько говорила  мать.  -  Дочери,  они
всегда материнскую красоту пьют...
   Сестра Сони безучастно кивала, а Сонечка растерянно улыбалась  и  все
твердила про себя:  "Господи,  если  можно,  девочку...  -  если  можно,
беленькую..." * * *
   Ночью знакомый железнодорожник посадил их в  маленький,  трехвагонный
состав, стоявший в полутора километрах от станции, в вагон,  сохранивший
следы благородного происхождения в виде  добротных  деревянных  панелей.
Впрочем,  мягкие  диваны  и  откидные  столики  давно  были  выломаны  и
пульмановская роскошь заменена дощатыми скамьями.
   От Свердловска до Уфы ехали больше  полутора  суток  в  туго  набитом
вагоне, и всю дорогу  почему-то  вспоминалась  Роберту  Викторовичу  его
шальная юношеская поездка в Барселону, куда рванул  он,  получив  первые
крупные  деньги,  году  в  двадцать  третьем  или   двадцать   четвертом
знакомиться с Гауди.
   Сонечка доверчиво спала почти  все  время  их  путешествия,  упершись
ногами в пышный узел одеяла и привалившись плечом к худой груди мужа,  а
он все вспоминал кривую, ползущую вверх улицу,  на  которой  стояла  его
гостиница,  круглый  наивный  фонтанчик  перед  окном,  смуглое  лицо  с
вырезанными ноздрями необыкновенно красивой проститутки,  с  которой  он
купечески кутил всю ту барселонскую неделю. Он шарил в  памяти  и  легко
находил в ней мелкие и яркие детали: совершенно совиную морду  официанта
в гостиничном ресторане, чудесные плетеные  туфли  из  палевой  телячьей
кожи, купленные в магазине с огромной синей вывеской "Гомер", и даже имя
этой барселонской девчонки вспомнил  -  Кончетта!  Итальянка  она  была,
приезжая, родом из Абруцци... А Гауди ему совершенно не понравился... Во
всех подробностях теперь, через четверть века, он видел перед собой  эти
странные сооружения, совершенно растительные,  сплошь  надуманные  и  не
правдоподобные...
   Сонечка чихнула, полупроснулась, что-то  пробормотала.  Он  прижал  к
себе ее сонную руку, вернулся в окрестности Уфы,  в  дикую  Башкирию,  и
улыбнулся, качая седой головой и недоумевая: "Да я  ли  был  там?  Я  ли
теперь здесь? Нет, нет никакой реальности вообще..." * * *
   Родильный дом, куда на исходе женского срока  при  первых  же  знаках
приближающихся родов повел Роберт Викторович Сонечку, стоял  на  окраине
большого плоского села, в безлесном растоптанном  месте.  Само  строение
было из глиняных, вымешанных с соломой кирпичей,  убогое,  с  маленькими
мутными окнами.
   Единственным врачом был легко краснеющий немолодой блондин  с  тонкой
белой кожей, пан Жувальский,  беженец  из  Польши,  в  недавнем  прошлом
модный варшавский доктор, светский человек и любитель  хороших  вин.  Он
стоял  спиной  к  вошедшим  посетителям,  сверкая  голубоватой  белизной
халата,  неуместной,  но  успокаивающей,  кусал  концы  светлых  усов  и
протирал замшевой тряпочкой стекла своих крупных очков.  Сюда,  к  этому
окну, он подходил несколько раз  в  день,  смотрел  на  бесформенную,  в
грязных клочьях травы землю, вместо стройной  Ерусалимской  аллеи,  куда
выходили окна его варшавской  клиники,  и  промакивал  слезящиеся  глаза
красным,   в   зеленую   клетку   английским   платком,   последним   из
сохранившихся..
   Он только что осмотрел приехавшую за  сорок  верст  верхом  немолодую
башкирку, крикнул санитарке: "Подмойте даму!" - и стоял  теперь,  унимая
невольную дрожь оскорбления в груди и с тоской вспоминая своих  атласных
пациенток,  молочно-сладковатые  запахи  их   выхоленных   дорогостоящих
гениталий.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0952 сек.