Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

Скачать Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

    Он обернулся, почувствовав чье-то присутствие у  себя  за  спиной,  и
обнаружил сидящую на скамье крупную молодую женщину в светлом поношенном
пальто и остролицего седого мужчину в залатанной тужурке.
   - Я осмелился побеспокоить вас, доктор, - заговорил  мужчина,  и  пан
Жувальский, с первых звуков голоса почуяв в нем принадлежность  к  своей
касте, к  попранной  европейской  интеллигенции,  двинулся  навстречу  с
улыбкой узнавания.
   -  Прошу  вас...  Пожалуйста.  Вы  с  супругой?  -  полувопросительно
произнес  пан  Жувальский,  отметив  их  большую  разницу  в   возрасте,
допускавшую  и  какие-то  иные  отношения  между  этими  по  виду   мало
подходящими людьми. Он указал на занавеску, где был выгорожен  для  него
крохотный кабинетик.
   Еще  через  пятнадцать  минут   он   осмотрел   Сонечку,   подтвердил
приближение родов, однако велел набраться терпения часов до десяти, если
все пойдет правильно и своевременно.
   Соню положили на кровать, покрытую  каляной  холодной  клеенкой,  пан
Жувальский похлопал ее по животу жестом скорее ветеринарским и отошел  к
башкирке,  которая,  как  выяснилось,  три  дня  назад  родила  мертвого
ребенка, и все было хорошо, а теперь вот стало нехорошо.
   Через два с  половиной  часа  доктор  с  большими  слезами  на  чисто
выбритых щеках вышел на крыльцо, где сидел, никуда не отходя,  сумрачный
Роберт Викторович, и громко, трагически зашептал ему в ухо:
   - Меня надо расстреливать.  Я  не  имею  права  оперировать  в  таких
условиях. У меня ничего, буквально ничего нет. Но не  оперировать  я  не
могу. Через сутки она умрет от сепсиса!
   - Что с  ней?  -  одеревеневшим  языком  спросил  Роберт  Викторович,
представив себе умирающую Сонечку.
   - Ах, боже мой! Простите! С вашей женой все в порядке, идут  схватки,
я про эту несчастную башкирку...
   Роберт Викторович хрупнул зубами, выматерился про себя: он терпеть не
мог нервических мужчин, одержимых желанием ежеминутно выговаривать  свои
переживания. Он  зажевал  губами  и  посмотрел  в  сторону...  Маленькая
двухкилограммовая девочка, которую родила Соня в  те  пятнадцать  минут,
пока пан Жувальский разговаривал на крыльце, была беленькой и узколицей,
точь-в-точь такой, как Сопя ее задумала. * * *
   Все у Сонечки изменилось так полно и глубоко, как будто прежняя жизнь
отвернулась и увела с собой все книжное, столь любимое Соней  содержание
и взамен оставила немыслимые тяготы  неустроенности,  нищеты,  холода  и
каждодневных беспокойных мыслей о маленькой Тане и Роберте  Викторовиче,
которые попеременно болели.
   Семье не выжить  бы,  если  б  не  постоянная  помощь  отца,  который
ухитрялся добывать для них и посылать все  самое  необходимое,  чем  они
жили. На все уговоры родителей переехать с ребенком в Свердловск на  это
самое тяжелое время Соня отвечала  одним:  мы  с  Робертом  Викторовичем
должны быть вместе.
   После дождливого, похожего на нескончаемую  осень  лета  без  всякого
перехода наступила суровая зима.  В  зыбком  домике  из  сырых  саманных
кирпичей  подвальная  комната  в   заводоуправлении   вспоминалась   как
тропический райский сад.
   Главной  заботой  было  топливо.  Школа   комбайнеров,   где   Роберт
Викторович служил бухгалтером, давала иногда лошадь, и он  еще  с  осени
довольно часто уезжал в степь, чтобы нарезать сухостойных высоких  трав,
похожих на камыш, названия которых он так и не узнал. С верхом груженной
телеги хватало на двое суток топки, это  он  знал  по  опыту  той  зимы,
которую провел в селе до отъезда в Свердловск.
   Он прессовал траву, забивал самодельными брикетами пристройку. Поднял
часть  пола,  который  сам  и  настелил  в  свое  время,  не  подумав  о
необходимости хранилища для картошки. Вырыл подпол, осушил его,  укрепил
ворованными досками. Он построил уборную, и  его  сосед  старик  Рагимов
качал головой и усмехался: в здешних краях деревянную доску с вырезанным
очком считали излишней роскошью и обходились испокон веку тем  недальним
местом, что называлось "до ветру".
   Он был вынослив и жилист, и физическая усталость была утешительна его
душе, страдающей острым отвращением  к  бессмысленному  счету  фальшивых
цифр,  составлению  ложных  сводок  и   фиктивных   актов   о   списании
разворованного горючего, украденных запчастей  и  проданных  на  местном
базаре овощей с подсобного хозяйства, которым ведал пройдоха  огородник,
веселый и бесстыжий хохол с искалеченной правой рукой.
   Зато каждый вечер он отворял дверь своего дома и в живом  огнедышащем
свете керосиновой лампы, в неровном  мерцающем  облаке  он  видел  Соню,
сидящую на единственном стуле, переоборудованном Робертом Викторовичем в
кресло, и к заостренному концу  ее  подушкообразной  груди  была  словно
приклеена  серенькая  и  нежно-лохматая,  как  теннисный  мяч,   головка
ребенка. И все это тишайшим образом  колебалось  и  пульсировало:  волны
неровного света и  волны  невидимого  теплого  молока,  и  еще  какие-то
незримые токи, от которых он замирал, забывая закрыть дверь. "Двери!"  -
протяжным шепотом возглашала Сонечка, вся улыбаясь  навстречу  мужу,  и,
положив дочку поперек их единственной кровати, доставала из-под  подушки
кастрюлю и ставила ее на середину пустого стола. В лучшие  дни  это  был
густой суп из конины, картошки с подсобного огорода и пшена, присланного
отцом. Просыпалась Сонечка на рассвете  от  мелкого  копошения  девочки,
прижимала ее  к  животу,  сонной  спиной  ощущая  присутствие  мужа.  Не
раскрывая глаз, она расстегивала кофту, вытягивала  отвердевшую  к  утру
грудь, дважды нажимала на сосок, и две длинные струи падали в  цветастую
тряпочку, которой  она  обтирала  сосок.  Девочка  начинала  ворочаться,
собирать губы в комочек, чмокать и ловила  сосок,  как  маленькая  рыбка
большую наживу.  Молока  было  много,  оно  шло  легко,  и  кормление  с
маленькими торканьями соска, подергиванием, легким  прикусыванием  груди
беззубыми деснами  доставляло  Соне  наслаждение,  которое  непостижимым
образом чувствовал муж, безошибочно просыпаясь в это предутреннее раннее
время. Он обнимал ее широкую спину,  ревниво  прижимал  к  себе,  и  она
обмирала от этого двойного груза непереносимого счастья. И  улыбалась  в
первом свете утра, и тело ее молчаливо и  радостно  утоляло  голод  двух
драгоценных и неотделимых от нее существ.
   Это утреннее чувство отсвечивало весь день, все дела делались как  бы
сами  собой,  легко  и  ловко,  и  каждый  божий  день,  не  сливаясь  с
соседствующими,  запоминался  Сонечкой  в  своей   отдельности,   то   с
полуденным ленивым дождем,  то  с  прилетевшей  и  усевшейся  на  ограде
крупной кривоногой птицей ржаво-железною цвета, то  с  первой  ребристой
полоской раннего зуба в набухшей десне дочки.  На  всю  жизнь  сохранила
Соня - кому нужна  эта  кропотливая  и  бессмысленная  работа  памяти  -
рисунок каждого дня, его запахи и оттенки и  особенно,  преувеличенно  и
полновесно,  -  каждое  слово,  сказанное  мужем  во  всех   сиюминутных
обстоятельствах.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0928 сек.