Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

Скачать Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

    Много лет спустя Роберт Викторович  не  раз  удивлялся  неразборчивой
памятливости жены, сложившей на потаенное дно весь ворох  чисел,  часов,
деталей. Даже игрушки, которые во множестве и с давно забытой творческой
радостью мастерил для подрастающей  дочери  Роберт  Викторович,  Сонечка
помнила все до единой. Всякую мелочь - вырезанных  из  дерева  животных,
скрученных из веревок летающих птиц, деревянных кукол с опасными  лицами
- Сонечка увезла потом в Москву, но никогда не забыла и того,  что  было
оставлено рагимовским детям и внукам, дружной  стайке  одинаковых  тощих
воробышков: раздвижную крепость для куклы-короля с готической  башней  и
подъемным мостом, римский цирк со спичечными фигурками рабов и зверей  и
довольно громоздкое сооружение с ручкой и  множеством  цветных  дощечек,
способных двигаться, трещать и производить смешную варварскую музыку...
   Затеи эти много превосходили игровые возможности маленького  ребенка.
Остропамятливая девочка, сохранившая, как и мать, множество воспоминаний
этого времени, не запомнила этих игрушек, может быть, отчасти и  потому,
что уже в Александрове, куда переселилась семья с Урала в  сорок  шестом
году, Роберт Викторович строил ей целые фантастические города из щепок и
крашеной бумаги,  богатые  подходы  к  тому,  что  впоследствии  назвали
бумажной архитектурой. Хрупкие  эти  игрушки  исчезли  в  многочисленных
переездах семьи в конце сороковых и начале пятидесятых.
   Если первая половина жизни Роберта Викторовича проходила в крупных  и
шальных географических бросках из России во Францию, потом в Америку, на
Балканы, в Алжир, снова во Францию и, наконец, опять в Россию, то вторая
половина, отбитая лагерем и  ссылкой,  проходила  в  мелких  перебежках:
Александров, Калинин, Пушкино, Лиапозово. Так целое десятилетие он снова
приближался к Москве, которая отнюдь не  казалась  ему  ни  Афинами,  ни
Иерусалимом.
   Эти первые послевоенные годы семью  кормила  Сонечка,  унаследовавшая
материнскую швейную машинку  и  невинную  дерзость  самоучки,  способной
пристрочить рукав к вырезу проймы. Заказчики ее были нетребовательны,  а
сама мастерица старательна и без запроса.
   Роберт Викторович работал  на  каких-то  полуинвалидных  работах,  то
сторожем в  школе,  то  счетоводом  в  артели,  производящей  чудовищные
железные  скобы  неизвестного  назначения.   Вскормленный   на   вольных
парижских   хлебах,   Роберт   Викторович   и   помыслить   не   мог   о
профессиональной работе на службе у скучного н унылого государства, даже
если бы и смог примириться  с  его  тупой  кровожадностью  и  бесстыдной
лживостью.
   Свои  художественные  фантазии   он   удовлетворял   на   белоснежных
планшетах, сооружая третье поколение бумажно-щепочных строений, которыми
когда-то занимал дочь. Мимоходом в нем открылось особое качество видения
разверток, точное чутье на пространственно-плоскостные отношения, и глаз
нельзя было отвести от причудливых фигур, которые он вырезал из цельного
листа и потом, где-то чуть промяв, где-то согнув и  вывернув  наизнанку,
складывал предмет, не имеющий имени и никогда доныне не существовавший в
природе.
   Игра, выдуманная когда-то для дочери, стала его собственной.
   Женская доверчивость Сони не знала границ. Талант  мужа  был  однажды
принят на веру, и она в благоговейном восхищении рассматривала все,  что
выходило из его рук. Она не понимала ни сложных пространственных  задач,
ни тем более элегантных решений, но она чуяла в  его  странных  игрушках
отражение  его  личности,  движение   таинственных   сил   и   счастливо
проговаривала про себя свой заветный мотив: "Господи, господи, за что же
мне такое счастье..."
   Живопись Роберт Викторович, можно сказать, забросил. Из  его  прежних
развлечений с Танечкой  вышло  новое  ремесло.  Покровительствовал,  как
всегда, случай: в александровской электричке он столкнулся  с  известным
художником Тимлером, знакомым ему еще по Парижу и поддерживавшим  с  ним
отношения после возвращения в Москву вплоть до ареста. Художник  этот  с
репутацией формалиста - кто и когда объяснит, что имела в виду под  этой
кличкой зарвавшаяся и узаконенная бездарность, - укрывался в те  годы  в
театре. Он приехал  к  Роберту  Викторовичу,  полтора  часа  простоял  в
дощатом  сарае  перед  несколькими  композициями,  подписанными   рядами
арабских цифр и еврейских букв, и, сын местечкового плотника,  два  года
проучившийся в хедере, оценив их  исключительное  качество,  постеснялся
спросить автора  о  значении  этих  странных  рядов,  а  самому  Роберту
Викторовичу и в голову не пришло пускаться в объяснение этой несомненной
для него связи каббалистической азбуки, сухого  остатка  его  юношеского
увлечения  иудаикой  и  дерзких  игр  с   разъятием   и   выворачиванием
пространства.
   Тпмлер долго молча пил чай, а перед отъездом хмуро сказал:
   - Здесь очень сыро, Роберт, вы можете перевезти  свои  работы  в  мою
мастерскую.
   Предложение это означало полное признание и было весьма  благородным,
но Роберт  Викторович  им  не  воспользовался.  Вызванные  к  случайному
существованию необозначенные предметы вернулись в небытие, сгнив в одном
из последующих сараев и не переживя многих переездов.
   Здесь же, в сарае, знаменитый Тимлер дал Роберту  Викторовичу  первый
заказ  на  театральный  макет.  Спустя  некоторое   время   макеты   его
прославились по всей театральной Москве, и заказы  не  переводились.  На
полуметровой сцене он сооружал то горьковскую  ночлежку,  то  выморочный
кабинет покойника, то громоздил бессмертные лабазы Островского. * * *
   Между дровяными сараями, голубятнями  и  скрипучими  качелями  ходила
странная Таня.  Она  любила  носить  старые  материнские  платья.  Тощая
высокая девочка тонула  в  Сонечкиных  балахонах,  подвязанных  в  талии
блеклым кашемировым платком. Вокруг  узкого  лица,  как  зрелое,  но  не
облетевшее еще одуванчиковое семя, держались стоячие упругие волосы,  не
продираемые гребнем, не заплетающиеся в косички. Она  сновала  в  густом
воздухе, перегруженном запахами старых бочек, тлеющей садовой  мебели  и
плотными,  слишком  плотными  тенями,  которые  окружают  обветшалые   и
ненужные вещи, и вдруг, как  хамелеон,  исчезала  в  них.  Она  замирала
надолго  и  вздрагивала,  когда  ее  окликали.   Сонечка   беспокоилась,
жаловалась мужу на нервность, странную задумчивость дочери. Он клал руку
на Сонино плечо и говорил:
   - Оставь ее. Ты же не хочешь, чтобы она маршировала...
   Сонечка пыталась приохотить Таню к книгам, но Таня, слушая мастерское
Сонино чтение, стекленела глазами и уплывала, куда Соне и не снилось.
   За годы своего замужества сама Сонечка  превратилась  из  возвышенной
девицы в довольно практичную хозяйку. Ей страстно  хотелось  нормального
человеческого  дома,  с  водопроводным  краном  на  кухне,  с  отдельной
комнатой для дочери, с мастерской для мужа, с  котлетами,  компотами,  с
белыми крахмальными простынями, не сшитыми из трех неравных  кусков.  Во
имя этой великой цели Соня работала на двух работах, строчила ночами  на
машинке  и  втайне  от  мужа  копила  деньги.  К  тому  же  она  мечтала
объединиться с овдовевшим отцом, который почти ослеп и был очень слаб.
   Мотаясь в  пригородных  автобусах  и  расхлябанных  электричках,  она
быстро и некрасиво старилась: нежный пушок над верхней губой превращался
в неопрятную бесполую поросль, веки ползли вниз, придавая  лицу  собачье
выражение, а тени утомления в  подглазьях  уже  не  проходили  ни  после
воскресного отдыха, ни после двухнедельного отпуска.
   Но горечь  старения  совсем  не  отравляла  Сонечке  жизнь,  как  это
случается с гордыми красавицами: незыблемое старшинство мужа оставляло у
нее  непреходящее  ощущение   собственной   неувядающей   молодости,   а
неиссякаемое супружеское рвение Роберта подтверждало это. И каждое  утро
было окрашено цветом незаслуженного женского счастья, столь яркого,  что
привыкнуть к нему  было  невозможно.  В  глубине  же  души  жила  тайная
готовность ежеминутно утратить это счастье - как случайное,  по  чьей-то
ошибке или недосмотру на нее свалившееся. Милая дочка Таня тоже казалась
ей случайным даром, что в свой  час  подтвердил  и  гинеколог:  матка  у
Сонечки была так называемая  детская,  недоразвитая  и  не  способная  к
деторождению, и никогда больше после Танечки Соня не беременела,  о  чем
горевала и даже плакала. Ей  все  казалось,  что  она  недостойна  любви
своего мужа, если не может приносить ему новых детей. * * *




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0959 сек.