Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

Скачать Людмила УЛИЦКАЯ - СОНЕЧКА

    Ни один из тех мальчиков, кому выпало пережить годы войн и революций,
не стал ни традиционным еврейским философом, ни  вероучителем.  Все  они
выросли в "эпикейрес", то есть в "свободомыслящих". Один стал  блестящим
теоретиком   и   несколько   менее   удачливым   практиком   начинающего
кинематографа, второй  -  известным  музыкантом,  третий  -  хирургом  с
благословенными руками, и все они были  вскормлены  одним  молоком,  тем
молодым электричеством, что накапливалось под крышей Авигдора-мельника.
   Происходящее вокруг Тани, как догадался Роберт  Викторович,  было  то
самое, чем и его молодость была заряжена, но  под  знаком  иной  стихии,
женской,  столь  ему  враждебной,  да  еще  с  поправкой  на  обнищалое,
выродившееся поколение...
   Роберт Викторович  первым  заметил,  что  поздние  Танины  посетители
уходят иногда рано утром. Сохранивший на всю жизнь  привычку  к  раннему
просыпанию, Роберт Викторович, выйдя в шестом часу утра из  жилой  части
дома в свою мастерскую-террасу, где любил проводить эти первые, наиболее
чистые, по его ощущению, часы, заметил свежие следы, ведущие с крыльца к
калитке по только что выпавшему снегу. Через несколько дней  он  заметил
их снова и осторожно спросил у жены, не ночевала ли у них Сонина сестра.
Сонечка удивилась: нет, Аня не ночевала...
   Роберт Викторович не стал  производить  расследование,  поскольку  на
следующее утро увидел, как через садик выходит высокий молодой человек в
тощей курточке. Соне о своем открытии он ни слова не сказал.  И  Сонечка
клонила ночную тяжелую голову на мужнее плечо и жаловалась:
   - Она не учится... ничего не делает... в школе ее ругают...  какие-то
намеки гадкие эта ее... Раиса Семеновна...
   Роберт Викторович утешал ее:
   - Оставь, Соня, оставь. Это все мертвое и смердит отвратительно... Да
пусть она бросит эту убогую школу. Кому она нужна...
   - Что ты! Что ты! - пугалась Соня. - Образование нужно.
   - Да угомонись ты, - обрывал ее муж. - Оставь девчонку  в  покое.  Не
хочет - и не надо. Пусть  играет  на  своей  дудке,  в  этом  не  меньше
проку...
   - Роберт, но эти мальчики. Меня так беспокоит... - шла в робкую атаку
Сонечка - Мне кажется, один у нее всю ночь просидел, она потом  в  школу
не пошла.
   Роберт Викторович не поделился с Соней своими утренними наблюдениями,
промолчал.
   С тех пор как Таня дала отставку Бориске, началась настоящая  собачья
свадьба. Переполненные стероидами юноши клубились возле нее настойчиво и
неотвязно.  С  несколькими  из  претендентов   она   испробовала   новое
развлечение. Сравнение шло в пользу Бориски - по всем статьям и статям.
   К весне стало ясно, что в девятый класс  ее  не  переведут.  Школьная
маета была совсем уж непереносима, и Роберт Викторович, слова не  говоря
Соне, отнес Танины документы в вечернюю школу,  что  повлекло  за  собой
глубочайшие последствия для  всей  семьи,  в  первую  очередь  для  него
самого. * * *
   Властная прихоть судьбы, некогда определившая Сонечку в жены  Роберту
Викторовичу, настигла и Таню.  Предметом  страстной  влюбленности  стала
школьная уборщица, а заодно  и  одноклассница,  восемнадцатилетняя  Яся,
маленькая полячка с гладким, как свежеснесенное яичко, лицом. Дружба  их
медленно завязывалась на предпоследней парте. Крупная и размашистая Таня
с обожанием смотрела на прозрачную, вроде отмытого  аптечного  пузырька,
Ясю и страдала от застенчивости. Яся была молчалива, односложно отвечала
на редкие Танины вопросы и вид имела  сдержанно-высокомерный.  Была  она
дочерью польских коммунистов, бежавших от  фашистского  нашествия  -  по
воле обстоятельств в разные стороны: отец - на  запад,  мать  с  грудной
девочкой - на восток, в Россию. Ей не удалось раствориться в  миллионной
стране, и она была человеколюбиво сослана в Казахстан, где, промыкавшись
горько десять лет, не утратив возвышенных безумных идеалов, и умерла.
   Яся попала в детский дом, проявила незаурядную привязчивость к жизни,
выжив в условиях, как будто специально созданных для медленного умирания
души  и  тела,  и  вырвалась   оттуда   благодаря   умению   максимально
использовать предлагаемые обстоятельства.
   Высоко поднятые над серыми глазами  брови  и  нежный  кошачий  ротик,
казалось, просили о  покровительстве,  и  покровительство  действительно
находилось. В числе ее покровителей бывали и мужчины  и  женщины,  но  в
силу природной независимости она предпочитала мужчин, с раннего возраста
усвоив недорогой способ с ними расчесться.
   Один из последних ее покровителей, возникший уже после ее  зачисления
в  какое-то  чудовищное   ремесленное   училище   для   детдомовских   и
продуманного побега из него, был толстый  сорокалетний  татарин  Равиль,
проводник, довезший ее  до  самого  Казанского  вокзала  города  Москвы,
откуда она планировала начать свое восхождение.  В  боковом  кармане  ее
клетчатой  хозяйственной  сумки  лежали  выкраденный  из   директорского
кабинета, незадолго до этого выписанный на ее имя паспорт и двадцать три
дореформенных рубля, стянутых у спящего Равиля на подъезде к  Оренбургу.
Ворованные эти деньги не жгли ей рук по двум причинам: она взяла  совсем
немного  из  толстой  пачки  и,  кроме  того,  чувствовала  себя  вполне
отработавшей эти деньги за четырехдневную дорогу.
   Равиль дорожной кражи не заметил и сильно огорчился, когда девочка не
пришла через сутки к седьмому вагону, чтобы вернуться с  ним  обратно  в
Казахстан, как обещала.
   С улыбкой тонкого  снисхождения  к  себе,  такой  наивной  дурочке  в
недавнем  прошлом,   она   рассказывала   Тане,   как,   намочив   серое
железнодорожное полотенце в  раковине  общественной  уборной  Казанского
вокзала, раздевшись догола на глазах  очумевших  азиаток,  клубящихся  в
этом смрадном месте, она обтерлась с ног до головы, достала  из  той  же
клетчатой сумки завернутую в две газеты, давно хранимую для этого случая
белую блузку с оборкой на воротнике, переоделась и, бросив  полотенце  в
ржавую проволочную корзину, пошла завоевывать  Москву,  начав  с  первой
попавшейся позиции, то есть со знаменитой площади у трех вокзалов.
   В клетчатой сумке лежали  две  пары  трусов,  грязная  синяя  блузка,
тетрадь  с  переписанными  собственноручно  стихами  и  пачка   открыток
знаменитых актеров. Она была тверда, сообразительна и  действительно  до
не правдоподобия наивна: она мечтала стать киноактрисой.
   Все  располагало   к   тому,   чтобы   Яся   стала   профессиональной
проституткой, но этого не произошло.
   За два года, проведенных в Москве, она достигла значительных успехов;
у нее была временная прописка, временное жилье в чулане при  школе,  где
она работала уборщицей и куда время от времени забегал к ней  участковый
Малинин, пожилой краснорожий благодетель, через которого она и  получила
все эти временные подарки судьбы. Посещения Малинина  были  кратки,  для
Яси необременительны и не слишком привлекательны для самого Малинина; но
он был вдохновенным взяточником и вымогателем, а поскольку от Яси  взять
было совершенно нечего, то приходилось брать то, что дают.
   В этом самом чулане на физкультурном мате, удачно заменяющем постель,
Яся и рассказала Тане свою историю. Таня приняла все в  сердце,  испытав
при этом сильнейшее сложносоставное чувство жалости, зависти и стыда  за
свое беспросветное благополучие. Яся, подробно, точно и сухо рассказав о
себе все, что помнила, неожиданно увидела  все  прожитое  со  стороны  и
возненавидела его так сильно и окончательно, что никогда  и  никому  уже
больше не рассказывала этой правды. Она придумала себе новое прошлое,  с
аристократической   бабушкой,   имением   в   Польше   и    французскими
родственниками, которые как черт из коробочки вынырнут еще в ее жизни  в
свой час...
   Кроме Ясиного чулана,  было  при  школе  еще  одно  жилое  помещение,
которое занимала преподавательница русского языка и литературы,  военная
вдова Таисия Сергеевна. К  посещениям  Малинина  она  относилась  крайне
неодобрительно, но это не  мешало  ей  поручать  Ясе  надзор  за  своими
малолетними детьми и всяческое мытье. За все эти  соседские  услуги  Ясе
разрешено было пользоваться книжным шкафом  учительницы  и  не  посещать
уроков литературы. Таисия Сергеевна предпочитала, чтобы Яся в это  время
сидела с ее детьми.
   Отслужив все часы своей службы, Яся ложилась на пахнущий потной кожей
физкультурный мат и учила наизусть басни Крылова,  без  которых  во  все
времена невозможно было поступить ни в какое  театральное  училище.  Или
читала  вслух  Шекспира  от  первого  тома  до  последнего,   разыгрывая
трагическим шепотом все женские роли - от Миранды, дочери  Просперо,  до
Марины, дочери Перикла.
   Учителя вечерней школы, успевшие  измотаться  еще  до  обеда,  обучая
младших, дневных братьев своих вечерних учеников, не сильно донимали  их
уроками. К тому же половину  класса  составляли  обитатели  милицейского
общежития, находившегося неподалеку,  и  усталые  молодые  мужики  мирно
дремали в полутемном классе, получали свои тройки и успешно шли  учиться
дальше, кто на юриста, кто по партийной линии... Яся  была  единственной
во всем классе, кому парта была по росту, остальные  застревали  в  этих
деревянных   станках,   специально    придуманных    для    мучительства
малолетних...
   Резкая, размашистая Таня двигалась шумно,  с  невоспитанной  свободой
жеребенка. Садясь  за  парту,  она  сдвигала  ее  так,  что  Яся  слегка
подпрыгивала своей  легкой  головкой.  Сама  Яся  выходила  из-за  парты
бесшумно,  откидывая  крышку  и  делая  скользкое  и  ласковое  движение
бедрами. Она шла по узкому проходу к доске, нижняя часть ее тела как  бы
чуть отставала от верхней, и та нога ее, что в шагу  была  позади,  чуть
приволакивалась, замирала на носочке, а коленями она двигала так, словно
толкала тяжелую  ткань  длинного  вечернего  платья,  а  не  задрипанной
юбочки. И прогиб в пояснице был какой-то особенный, и  каждая  часть  ее
тела совершала  свои  отдельные  движения,  и  все  они  -  и  маленькое
поигрывание грудью, и зыбкость бедер, и особое покачивание в  щиколотке,
- все вместе это было  не  отработанными  приемами  кокетки,  а  женской
музыкой тела, требующего внимания и восхищения. Немолодой тридцатилетний
милиционер Чурилин с крупным  лицом  в  черных  военных  порошинах  тряс
головой ей вслед и бормотал:
   - Ишь ты... ммм...
   И непопятно было, что  в  этом  мычании  -  отвращение  или  восторг.
Впрочем, держалась Яся так независимо, что дальше чурилинского мычания у
милиционеров дело не шло.
   Возвращаясь домой, Таня все пыталась пройти в темноте  ночного  парка
этой походкой, сыграть Ясину музыку своими коленями, бедрами, плечами  -
тянула вверх шею, приволакивала ногу, качала бедрами. Ей  казалось,  что
большой рост мешал ей быть такой же привлекательно-зыбкой,  как  Яся,  и
она сутулилась. "В ней есть что-то от эльфа", - думала Таня и, устав  от
своих  ходильно-балетных  упражнений,  неслась   к   дому,   разбрасывая
длиннющие ноги, делая неравномерные отмашки то правой, то  левой  рукой,
вскидывая головой, отбрасывая назад набравшие вечернего тумана волосы, а
Роберт Викторович, частенько выходивший  встречать  ее  в  парке  в  эти
вечерние  часы,  издали  узнавал  ее  походку  и   весь   ее   характер,
запечатленный в несоразмерных движениях, и улыбался силе и  несуразности
на полголовы переросшей его дочери.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1147 сек.