Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Леонид Андреев. - Красный смех

Скачать Леонид Андреев. - Красный смех

        * ЧАСТЬ II *

     ОТРЫВОК ДЕСЯТЫЙ

    ...к  счастью,  он  умер  на  прошлой  неделе,  в  пятницу.
Повторяю,  это большое счастье для брата. Безногий калека, весь
трясущийся,  с  разбитою  душою,  в  своем   безумном   экстазе
творчества  он  был страшен и жалок. С той самой ночи целых два
месяца он писал, не вставая  с  кресла,  отказываясь  от  пищи,
плача  и  ругаясь,  когда  мы  на короткое время увозили его от
стола. С необыкновенною  быстротой  он  водил  сухим  пером  по
бумаге,  отбрасывая  листки один за Другим, и все писал, писал.
Он лишился сна, и только два раза удалось нам  уложить  его  на
несколько часов в постель, благодаря сильному приему наркотика,
а  потом  уже  и  наркоз не в силах был одолеть его творческого
безумного экстаза.  По  его  требованию  окна  весь  день  были
завешены  и  горела  лампа,  создавая  иллюзию ночи, и он курил
папиросу за папиросой и писал. По-видимому, он был счастлив,  и
мне  никогда  не  приходилось  видеть  у  здоровых людей такого
вдохновенного лица --  лица  пророка  или  великого  поэта.  Он
сильно  исхудал, до восковой прозрачности трупа или подвижника,
и совершенно поседел; и  начал  он  свою  безумную  работу  еще
сравнительно  молодым,  а  кончил  ее  --  стариком.  Иногда он
торопился писать больше обыкновенного, перо тыкалось в бумагу и
ломалось, но он не замечал этого; в  такие  минуты  его  нельзя
было  трогать,  так  как,  при  малейшем  прикосновении,  с ним
делался припадок,  слезы,  хохот;  минутами,  очень  редко,  он
блаженно  отдыхал  и благосклонно беседовал со мною, каждый раз
предлагая одни и те же вопросы: кто я, как меня зовут  и  давно
ли я занимаюсь литературой.
    А потом снисходительно рассказывал, всегда в одних и тех же
словах,  как он смешно испугался, что потерял память и не может
работать, и как он блистательно тут же опроверг это сумасшедшее
предположение, начав свой великий, бессмертный труд о цветах  и
песнях.
    --  Конечно, я не рассчитываю на признание современников,--
гордо и вместе с тем скромно говорил он, кладя дрожащую руку на
груду пустых листков,-- но будущее, но будущее поймет мою идею.
    О войне он не вспоминал ни разу и ни  разу  не  вспомнил  о
жене  и  сыне;  призрачная  бесконечная  работа  поглощала  его
внимание так безраздельно, что едва ли он сознавал  что-нибудь,
кроме  нее. В его присутствии можно было ходить, разговаривать,
и он этого не замечал, и ни на мгновение  лицо  его  не  теряло
выражения  страшной  напряженности  и  вдохновения. В безмолвии
ночей, когда все спали и он  один  неутомимо  плел  бесконечную
нить  безумия,  он казался страшен, и только один я да еще мать
решались подходить к  нему.  Однажды  я  попробовал  дать  ему,
вместо  сухого  пера,  карандаш,  думая,  что,  быть  может, он
действительно что-нибудь пишет, но на  бумаге  остались  только
безобразные линии, оборванные, кривые, лишенные смысла.
    И  умер  он  ночью,  за  работой.  Я  хорошо  знал брата, и
сумасшествие его не явилось для меня неожиданностью:  страстная
мечта   о  работе,  сквозившая  еще  в  его  письмах  с  войны,
составлявшая  содержание  всей  его   жизни   по   возвращении,
неминуемо  должна была столкнуться с бессилием его утомленного,
измученного мозга  и  вызвать  катастрофу.  И  думаю,  что  мне
довольно  точно  удалось  восстановить  всю  последовательность
ощущений, приведших его к концу в ту роковую ночь. Вообще  все,
что  я  здесь  записал  о  войне,  взято мною со слов покойного
брата, часто очень сбивчивых  и  бессвязных;  только  некоторые
отдельные  картины  так  неизгладимо  и  глубоко вожглись в его
мозг, что я мог привести их почти дословно, как он рассказывал.
    Я его любил, и смерть его лежит на мне, как камень, и давит
мозг своей бессмысленностью. К тому непонятному, что  окутывает
мою голову, как паутиной, она прибавила еще одну петлю и крепко
затянула  ее. Вся наша семья уехала в деревню, к родственникам,
и я один во всем доме -- в этом особнячке,  который  так  любил
брат.  Прислугу рассчитали, иногда дворник из соседнего дома по
утрам приходит топить печи, а в остальное время я один, и похож
на муху, которую захлопнули между двумя рамами окна,-- мечусь и
расшибаюсь о какую-то прозрачную, но непреодолимую преграду.  И
я  чувствую,  я  знаю,  что  из этого дома мне не уйти. Теперь,
когда я один, война безраздельно  владеет  мною  и  стоит,  как
непостижимая  загадка,  как  страшный  дух,  которого я не могу
облечь плотью. Я даю ей всевозможные образы: безглавого скелета
на коне, какой-то  бесформенной  тени,  родившейся  в  тучах  и
бесшумно  обнявшей землю, но ни один образ не дает мне ответа и
не исчерпывает того  холодного,  постоянного  отупелого  ужаса,
который владеет мною.
    Я  не  понимаю  войны  и  должен сойти с ума, как брат, как
сотни людей, которых привозят оттуда. И это  не  страшит  меня.
Потеря  рассудка  мне  кажется почетной, как гибель часового на
своем  посту.  Но  ожидание,  но  это  медленное  и  неуклонное
приближение  безумия, это мгновенное чувство чего-то огромного,
падающего в пропасть, эта невыносимая боль  терзаемой  мысли...
Мое сердце онемело, оно умерло, и нет ему новой жизни, но мысль
--  еще  живая,  еще борющаяся, когда-то сильная, как Самсон, а
теперь беззащитная и слабая,  как  дитя,--  мне  жаль  ее,  мою
бедную  мысль. Минутами я перестаю выносить пытку этих железных
обручей, сдавливающих мозг; мне хочется неудержимо выбежать  на
улицу,  на площадь, где народ, и крикнуть: -- Сейчас прекратите
войну, или... Но какое "или"? Разве есть слова,  которые  могли
бы  вернуть их к разуму, слова, на которые не нашлось бы других
таких же громких и лживых слов? Или стать перед ними на  колени
и  заплакать? Но ведь сотни тысяч слезами оглашают мир, а разве
это хоть что-нибудь дает? Или на их глазах убить  себя?  Убить!
Тысячи умирают ежедневно -- и разве это хоть чтонибудь дает?
    И  когда  я  так  чувствую  свое  бессилие, мною овладевает
бешенство -- бешенство войны, которую я ненавижу. Мне  хочется,
как  тому доктору, сжечь их дома, с их сокровищами, с их женами
и детьми, отравить воду, которую они пьют; поднять всех мертвых
из гробов и бросить трупы в их нечистые жилища, на их  постели.
Пусть спят с ними, как с женами, как с любовницами своими!
    О,  если  б  я  был  дьявол! Весь ужас, которым дышит ад, я
переселил бы на их землю; я стал бы владыкою их снов, и  когда,
с  улыбкой  засыпая,  они  крестили  бы своих детей, я встал бы
перед ними, черный...
    Да, я должен сойти с ума, но только бы  скорее.  Только  бы
скорее...





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0933 сек.