Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Леонид Андреев. - Красный смех

Скачать Леонид Андреев. - Красный смех

       ОТРЫВОК ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

    ...в одиннадцатом ряду партера. Справа и слева ко мне тесно
прижимались  чьи-то  руки,  и  далеко кругом в полутьме торчали
неподвижные головы,  слегка  освещенные  красным  со  сцены.  И
постепенно мною овладевал ужас от этой массы людей, заключенных
в тесное пространство. Каждый из них молчал и слушал то, что на
сцене,  а  может быть, думал что-нибудь свое, но оттого, что их
было много, в молчании своем они были слышнее  громких  голосов
актеров.  Они кашляли, сморкались, шумели одеждой и ногами, и я
слышал ясно их глубокое, неровное дыхание, согревавшее  воздух.
Они  были  страшны, так как каждый из них мог стать трупом, и у
всех у них были безумные головы. В спокойствии этих расчесанных
затылков, твердо опирающихся на белые,  крепкие  воротнички,  я
чувствовал ураган безумия, готовый разразиться каждую секунду.
    У  меня похолодели руки, когда я подумал, как их много, как
они страшны и как я далек  от  выхода.  Они  спокойны,  а  если
крикнуть  --  "пожар!"... И с ужасом я ощутил жуткое, страстное
желание, о котором я не могу вспомнить без того, чтобы руки мои
снова не похолодели  и  не  покрылись  потом.  Кто  мне  мешает
крикнуть,-- привстать, обернуться назад и крикнуть:
    --  Пожар!  Спасайтесь,  пожар! Судорога безумия охватит их
спокойные члены. Они  вскочат,  они  заорут,  они  завоют,  как
животные,  они  забудут,  что у них есть жены, сестры и матери,
они начнут метаться, точно пораженные внезапной слепотой,  и  в
безумии своем будут душить друг друга этими белыми пальцами, от
которых  пахнет  духами. Пустят яркий свет, и кто-то бледный со
сцены  будет  кричать,  что  все  спокойно  и  пожара  нет,   и
диковесело  заиграет  дрожащая, обрывающаяся музыка,-- а они не
будут слышать ничего,-- они будут душить, топтать ногами,  бить
женщин  по головам, по этим хитрым, замысловатым прическам. Они
будут отрывать друг у друга уши, отгрызать  носы,  они  изорвут
одежду  до  голого  тела  и  не  будут  стыдиться,  так как они
безумны. Их чувствительные, нежные, красивые, обожаемые женщины
будут визжать и биться, беспомощные, у их ног, обнимая  колени,
все еще доверяя их благородству,-- а они будут злобно бить их в
красивое,  поднятое  лицо  и  рваться  к выходу. Ибо они всегда
убийцы, и их спокойствие, их благородство -- спокойствие сытого
зверя, чувствующего себя в безопасности.
    И  когда  наполовину  они  сделаются  трупами  и  дрожащей,
оборванной  кучкой  устыдившихся  зверей  соберутся  у  выхода,
улыбаясь лживой улыбкой,-- я выйду  на  сцену  и  скажу  им  со
смехом:
    -- Это все потому, что вы убили моего брата. Должно быть, я
громко прошептал что-нибудь, потому
    что мой сосед справа сердито завозился на месте и сказал:
    -- Тише! Вы мешаете слушать.
    Мне    стало   весело   и   захотелось   пошутить.   Сделав
предостерегающее суровое лицо, я наклонился к нему.
    -- Что  такое?  --  спросил  он  недоверчиво.--  Зачем  так
смотрите?
    --  Тише,  умоляю  вас,--  прошептал  я одними губами.-- Вы
слышите, как пахнет гарью. В театре пожар.
    Он  имел  достаточно  силы   и   благоразумия,   чтобы   не
вскрикнуть.  Лицо его побелело, и глаза почти повисли на щеках,
огромные, как бычачьи пузыри, но он не вскрикнул.  Он  тихонько
поднялся,   даже  не  поблагодарил  меня,  и  пошел  к  выходу,
покачиваясь и судорожно замедляя шаги. Он  боялся,  что  другие
догадаются   о  пожаре  и  не  дадут  уйти  ему,  единственному
достойному спасения и жизни.
    Мне стало противно, и я  тоже  ушел  из  театра,  да  и  не
хотелось  мне  слишком  рано открыть свое инкогнито. На улице я
взглянул в ту сторону неба, где  была  война,--  там  все  было
спокойно,  и  ночные,  желтые от огней облака ползли медленно и
спокойно. "Быть может, все это сон и  никакой  войны  нет?"  --
подумал я, обманутый спокойствием неба и города.
    Но  из-за  угла  выскочил  мальчишка,  радостно  крича:  --
Громовое сражение. Огромные потери. Купите телеграмму -- ночную
телеграмму!
    У фонаря я прочел ее. Четыре тысячи трупов. В театре  было,
вероятно, не более тысячи человек. И всю дорогу я думал: четыре
тысячи трупов.
    Теперь  мне  страшно приходить в мой опустелый дом. Когда я
еще только вкладываю ключ и смотрю на немые, плоские  двери,  я
уже  чувствую  все его темные пустые комнаты, по которым пойдет
сейчас, озираясь, человек в шляпе. Я хорошо знаю дорогу, но уже
на лестнице начинаю жечь спички и жгу их, пока найду  свечу.  В
кабинет брата я теперь не хожу, и он заперт на ключ -- со всем,
что  в  нем  есть. И сплю я в столовой, куда перебрался совсем:
тут спокойнее, и воздух как будто хранит еще следы  разговоров,
и смеха, и веселого звона посуды. Иногда я ясно слышу скрипение
сухого пера; и когда ложусь в постель...





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1041 сек.