Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Леонид Андреев. - Красный смех

Скачать Леонид Андреев. - Красный смех

     ОТРЫВОК ВТОРОЙ

    ...почти  все лошади и прислуга. На восьмой батарее так же.
На нашей, двенадцатой, к концу третьего дня осталось только три
орудия,-- остальные подбиты,-- шесть человек  прислуги  и  один
офицер  --  я.  Уже двадцать часов мы не спали и ничего не ели,
трое  суток  сатанинский  грохот  и  визг  окутывал  нас  тучей
безумия,  отделял  нас  от  земли,  от  неба, от своих,-- и мы,
живые, бродили -- как лунатики. Мертвые, те лежали спокойно,  а
мы  двигались,  делали  свое  дело, говорили и даже смеялись, и
были -- как лунатики. Движения наши  были  уверенны  и  быстры,
приказания  ясны,  исполнение  точно,--  но  если  бы  внезапно
спросить  каждого,  кто  он,  он  едва  ли  бы  нашел  ответ  в
затемненном   мозгу.  Как  во  сне,  все  лица  казались  давно
знакомыми,  и  все,  что  происходило,  казалось  также   давно
знакомым,  понятным,  уже  бывшим  когда-то;  а когда я начинал
пристально вглядываться в какое-нибудь лицо или в  орудие,  или
слушал грохот,-- все поражало меня своей новизною и бесконечной
загадочностью.  Ночь  наступала  незаметно,  и  не  успевали мы
увидеть ее и изумиться,  откуда  она  взялась,  как  уже  снова
горело  над  нами солнце. И только от приходивших на батарею мы
узнавали, что бой вступает в третьи сутки, и тотчас же забывали
об этом: нам чудилось,  что  это  идет  все  один  бесконечный,
безначальный   день,   то   темный,   то  яркий,  но  одинаково
непонятный, одинаково слепой. И никто из нас не боялся  смерти,
так как никто не понимал, что такое смерть.
    На третью или на четвертую ночь, я не помню, на одну минуту
я прилег  за  бруствером,  и,  как  только  закрыл глаза, в них
вступил тот же знакомый и необыкновенный образ: клочок  голубых
обоев  и  нетронутый  запыленный  графин  на  моем столике. А в
соседней комнате -- и я их не вижу -- находятся будто  бы  жена
моя  и  сын.  Но  только теперь на столе горела лампа с зеленым
колпаком,  значит,  был  вечер  или  ночь.  Образ   остановился
неподвижно,  и  я  долго  и  очень  спокойно, очень внимательно
рассматривал, как играет огонь в хрустале графина,  разглядывал
обои  и  думал, почему не спит сын: уже ночь, и ему пора спать.
Потом опять разглядывал  обои,  все  эти  завитки,  серебристые
цветы,  какие-то решетки и трубы,-- я никогда не думал, что так
хорошо знаю свою комнату.  Иногда  я  открывал  глаза  и  видел
черное  небо  с какими-то красивыми огнистыми полосами, и снова
закрывал их, и снова  разглядывал  обои,  блестящий  графин,  и
думал,  почему  не  спит  сын:  уже ночь, и ему надо спать. Раз
недалеко от меня разорвалась граната, колыхнув чем-то мои ноги,
и кто-то крикнул громко, громче самого  взрыва,  и  я  подумал:
"Кто-то  убит!"  --  но  не  поднялся  и  не  оторвал  глаз  от
голубеньких обоев и графина.
    Потом я встал, ходил, распоряжался, глядел в лица,  наводил
прицел,  а  сам  все  думал: отчего не спит сын? Раз спросил об
этом у ездового, и он долго и подробно объяснял мне  что-то,  и
оба  мы  кивали  головами.  И  он смеялся, а левая бровь у него
дергалась, и глаз хитро подмаргивал на кого-то сзади.  А  сзади
видны были подошвы чьих-то ног -- и больше ничего.
    В это время было уже светло, и вдруг -- капнул дождь. Дождь
-- как  у  нас,  самые  обыкновенные  капельки воды. Он был так
неожидан и неуместен, и мы все так испугались  промокнуть,  что
бросили  орудия,  перестали  стрелять  и  начали прятаться куда
попало. Ездовой, с которым мы только что  говорили,  полез  под
лафет  и  прикорнул там, хотя его могли каждую минуту задавить,
толстый  фейерверке?  стал  зачем-то  раздевать  убитого,  а  я
заметался  по  батарее  и что-то искал -- плащ, не то зонтик. И
сразу на  всем  огромном  пространстве,  где  капнул  дождь  из
набежавшей  тучи,  наступила  необыкновенная  тишина. Запоздало
взвизгнула и разорвалась шрапнель, и тихо  стало,--  так  тихо,
что  слышно  было,  как  сопит толстый фейерверке? и стукают по
камню и по орудиям капельки дождя. И этот тихий и дробный стук,
напоминающий осень, и запах взмоченной земли, и тишина -- точно
разорвали на мгновение кровавый  и  дикий  кошмар,  и  когда  я
взглянул  на мокрое, блестящее от воды орудие, оно неожиданно и
странно напомнило что-то милое, тихое, не то детство мое, не то
первую любовь. Но  вдалеке  особенно  громко  прозвучал  первый
выстрел,  и  исчезло  очарование  мгновенной  тишины;  с тою же
внезапностью, с  какою  люди  прятались,  они  начали  вылезать
из-под   своих   прикрытий;   на   кого-то   закричал   толстый
фейерверке?; грохнуло орудие, за ним второе -- и снова кровавый
неразрывный туман заволок измученные мозги. И никто не заметил,
когда  прекратился  дождь;  помню   только,   что   с   убитого
фейерверкера,   с   его   толстого,   обрюзгшего  желтого  лица
скатывалась  вода,--  вероятно,  дождь   продолжался   довольно
долго...
    ...Передо  мною  стоял  молоденький  вольноопределяющийся и
докладывал, держа руку  к  козырьку,  что  генерал  просит  нас
удержаться  только  два  часа,  а  там подойдет подкрепление. Я
думал о том, почему не  спит  мой  сын,  и  отвечал,  что  могу
продержаться    сколько   угодно.   Но   тут   меня   почему-то
заинтересовало  его  лицо,  вероятно,  своею  необыкновенной  и
поразительной  бледностью.  Я ничего не видел белее этого лица:
даже у мертвых больше краски в лице, чем на  этом  молоденьком,
безусом.  Должно  быть, по дороге к нам он сильно перепугался и
не мог оправиться; и Руку у козырька  он  держал  затем,  чтобы
этим привычным и простым движением отогнать сумасшедший страх.
    --  Вы  боитесь?  --  спросил  я,  трогая его за локоть. Но
локоть был как деревянный, а сам он тихонько улыбался и молчал.
Вернее, дергались в улыбке только его губы,  а  в  глазах  были
только  молодость  и страх -- и больше ничего.-- Вы боитесь? --
повторил я ласково.
    Губы его дергались, .силясь выговорить слово,  и  в  то  же
мгновение     произошло    что-то    непонятное,    чудовищное,
сверхъестественное. В правую щеку  мне  дунуло  теплым  ветром,
сильно качнуло меня -- и только, а перед моими глазами на месте
бледного  лица  было  что-то короткое, тупое, красное, и оттуда
лила кровь, словно из откупоренной бутылки, как  их  рисуют  на
плохих   вывесках.   И   в   этом  коротком,  красном,  текущем
продолжалась еще какая-то  улыбка,  беззубый  смех  --  красный
смех.
    Я  узнал  его, этот красный смех. Я искал и нашел его, этот
красный смех. Теперь я понял, что было во всех этих
    изуродованных, разорванных, странных телах. Это был красный
смех. Он в небе, он в солнце, и скоро  он  разольется  по  всей
земле,  этот  красный  смех!  А  они,  отчетливо и спокойно как
лунатики...





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0663 сек.