Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Франсуа Мориак. - Мартышка

Скачать Франсуа Мориак. - Мартышка

2

   На следующий день после завтрака, надев непромокаемый плащ и ботинки на
толстой подошве, низко надвинув на лоб берет, она направилась  в  деревню.
Шел дождь, но так даже лучше, думалось ей, по крайней мере холодные  струи
смоют с лица следы ее одинокой оргии. Вело ее не вчерашнее возбуждение,  а
только одна воля. На ее месте другая женщина тщательно выбрала бы  туалет,
подходящий для подобного визита, и, уж во всяком  случае,  постаралась  бы
прихорошиться. Мадам Галеас даже  и  в  голову  не  пришло,  что  ей  надо
напудриться и попытаться сделать менее заметным темный пушок над  губой  и
на щеках. Она не  позаботилась  вымыть  голову,  чтобы  волосы  не  висели
сальными прядями. У нее не возникло мысли, что незнакомый ей учитель,  как
и большинство мужчин, возможно, чувствителен к хорошим духам...  Нет,  она
уделила заботам о своей наружности не  больше  внимания,  чем  обычно,  и,
решив в последний раз попытать счастья, двинулась к своей  цели  такая  же
неухоженная, как и всегда.


   А ее герой, этот школьный учитель, сидел у себя на кухне напротив  жены
и, разговаривая с  ней,  лущил  горошек.  Это  было  в  четверг,  в  самый
благословенный день недели. Здание школы стояло у самой дороги, так же как
все прочие дома в этой неуютной деревне Сернэ.  Кузница,  мясная,  бистро,
почтовое отделение не располагались живописной  группой  вокруг  церковной
колокольни. На холме, который, словно мыс, выступал  над  долиной  Сирона,
одиноко вырисовывалась церковь, возле которой теснились  могилы.  В  Сернэ
была лишь одна улица  -  в  сущности,  она  представляла  собой  шоссейную
дорогу. Школа стояла на окраине деревни. Дети входили через главную дверь,
а дверь в квартиру учителя была с правой стороны здания, в узком  проходе,
который вел на школьный двор, где ученики  играли  на  переменках.  Позади
двора разбит был сад и огород.
   Супружеская  пара,  Робер  и  Леона  Бордас,  не   тревожась   никакими
предчувствиями относительно гостьи, приближавшейся  к  их  дому,  все  еще
говорила о странной посетительнице, которая явилась к ним накануне.
   - А все-таки, - возражала жена, - это составит сто пятьдесят,  а  может
быть, даже двести франков ежемесячной прибавки к нашему жалованью; урок  с
баронским мальчишкой - это ведь  не  пустяк.  Давай-ка  еще  раз  подумаем
хорошенько...
   - Да что у нас, горькая нужда, что ли? Чего нам, скажи, пожалуйста,  не
хватает? Теперь я даже получаю бесплатно  почти  все  книги,  которые  мне
нужны. (Он писал для "Учительской газеты" обзоры романов и стихов.)
   - Ты только о себе думаешь, а ведь у нас сын растет.
   - Жан-Пьер тоже ни в чем не нуждается. Может быть, ты хочешь,  чтобы  я
ему репетиторов нанимал?
   Жена  снисходительно  улыбнулась.  Разумеется,  их  сын  нисколько   не
нуждался в репетиторах. Он шел первым по всем предметам. В тринадцать  лет
уже был в предпоследнем классе - на два класса обогнал своих  сверстников.
Вероятно, ему предстояло два года пробыть в выпускном классе,  потому  что
вряд ли ему разрешат  в  четырнадцать  лет  держать  экзамен  на  аттестат
зрелости. Его уже прославляли  и  баловали  как  будущую  гордость  лицея.
Преподаватели не сомневались, что он выдержит конкурсные экзамены в  Эколь
Нормаль сразу по литературе и математике.
   - А вот представь себе, я хочу, чтобы он брал частные уроки.
   Леона сказала это - вернее, сделала это заявление, - не сопроводив  его
ни взглядом, ни жестом, говорящим  о  сомнениях  или  о  просьбе.  У  этой
худенькой, бледной, чуть рыжеватой женщины были мелкие черты,  прелестное,
хотя уже увядшее лицо; говорила же она резким, пронзительным голосом,  так
как привыкла кричать в классе.
   - Да-да, ему надо брать уроки верховой езды.
   Робер Бордас продолжал лущить горошек, делая  вид,  что  считает  слова
жены милой шуткой.
   - Ну, конечно, ну, разумеется! Как же без верховой езды? И вдобавок еще
уроки танцев, если уж ты так размахнулась!
   Он смеялся, щуря свои миндалевидные, узкие глаза. Хотя он  был  небрит,
одет в старую рубашку с расстегнутым воротом и был не так уж молод  -  лет
сорока, в нем еще сохранилось юношеское обаяние.  Каждый  мог  представить
себе, какое лицо было у этого человека в детстве. Он поднялся  с  места  и
обошел вокруг стола, опираясь на палку с резиновым наконечником  и  слегка
прихрамывая. В линиях его худой и гибкой, как у кошки, спины  было  что-то
мальчишеское. Он закурил сигарету и сказал:
   - Подумать только! Жаждет революции и при  этом  мечтает,  что  ее  сын
будет держать скаковых лошадей.
   Она пожала плечами.
   - Почему же в таком случае ты хочешь сделать из Жан-Пьера  кавалериста?
- настаивал он. - Чтобы он поступил в Либурнский драгунский полк и  всякие
шалопаи издевались бы над учительским сынком?
   - Ну-ну, не волнуйся, побереги свои  голосовые  связки  для  публичного
выступления одиннадцатого ноября.
   По лицу Робера жена поняла,  что  зашла  слишком  далеко,  поэтому  она
быстро пересыпала из фартука горошек на блюдо и подошла к мужу. "Послушай,
Робер", - сказала она, прижимаясь к нему. Все желания  Леоны  совпадали  с
желаниями  мужа,  и  он  отлично  это  знал.  Она  шла  за  ним  слепо,  с
безоговорочным доверием. Пусть она слабо  разбирается  в  политике,  пусть
даже не совсем ясно  представляет  себе,  каким  будет  мир  после  победы
революции. Одно она знала твердо: управление страной поручат лучшим людям,
самым культурным, самым образованным и, конечно, тем, кто  обладает  всеми
качествами вождя.
   - Ну и что такого? Да, я хочу, чтобы наш Жан-Пьер умел  ездить  верхом,
хочу сделать из  него  человека  ловкого,  храброго,  мужественного,  ведь
согласись, что ему чуточку недостает этих качеств.  Природа  наделила  его
всем, а вот в этом отношении...
   Робер Бордас растерянно смотрел на жену,  но  она  не  замечала  этого.
Сейчас ее душа была далеко от мужа.
   - Эколь Нормаль готовит сливки университетской профессуры, - заметил он
сухо. - Ради этого она и существует.
   - Ну, что ты! А  министры,  а  великие  писатели,  а  партийные  вожди,
которые оттуда вышли? Вспомни хотя бы Жореса, Леона Блюма!..
   - Меня лично вполне  бы  устроило,  если  бы  Жан-Пьер  удачно  защитил
диссертацию и стал преподавателем факультета  словесности,  -  прервал  ее
Робер. - Большего я не требую. И кто знает, может быть, даже  в  Сорбонне?
Или в Коллеж де Франс? Вот это действительно было бы чудесно!
   Жена ядовито засмеялась.
   - Вот так так, ну и революционер, как я погляжу! Значит, по-твоему, все
эти древности уцелеют?
   - Безусловно,  уцелеют!  Обучение  в  университете  будет  перестроено,
обновлено,   но   высшее   образование   во   Франции   останется   высшим
образованием... Ты просто не понимаешь, о чем говоришь...
   Робер внезапно умолк: из  пелены  тумана  выступила  женская  фигура  и
направилась к стеклянной двери.
   - Это еще что такое?
   - Должно быть, какая-нибудь мамаша будет приставать и  жаловаться,  что
ее малыша зря обидели.
   У входа Поль долго  скребла  о  скобку  подошвы,  чтобы  не  нанести  в
помещение грязи. Супруги не  узнали  ее.  Они  с  удивлением  смотрели  на
странную посетительницу - берет  был  надвинут  низко,  до  самых  бровей,
черные, обведенные  синевой  глаза  блестели,  щеки  были  покрыты  темным
пушком, как у юноши. Поль не назвала себя. Она просто сказала Роберу,  что
она мать того ребенка, по поводу которого  баронесса  де  Сернэ  приходила
сюда накануне. Пока муж старался понять, о чем идет речь,  Леона  уже  все
сообразила.
   Она пригласила госпожу Галеас пройти в соседнюю  нетопленую  комнату  и
открыла ставни. Тут все блестело: паркет, буфет и стол. На окне - занавеси
из небеленых кружев. По широкому карнизу шли  огромные  букеты  гортензий.
Обои были темно-красного цвета.
   - Тут вы можете без помехи побеседовать с моим мужем.
   Поль запротестовала - у нее нет никаких  секретов,  ей  хочется  только
выяснить вчерашнее недоразумение. Кровь  вдруг  прилила  к  бледным  щекам
Робера Бордаса - досадную манеру  краснеть  некстати  он  сохранил  еще  с
юношеских лет. Уши его запылали. Значит,  эта  дама  с  недобрым  взглядом
решилась требовать  у  него  объяснения  по  поводу  вчерашнего  шутливого
намека? Очевидно, так! У нее хватило  нахальства  заговорить  об  этом,  и
притом без  всякой  неловкости.  Однако  гостья  сказала  только,  что  ее
свекровь, по-видимому, не совсем  поняла  его  невинное  замечание  и  зря
погорячилась. Она вовсе не желает вырывать у господина  Бордаса  согласие,
поскольку он отказался, но она была бы просто в отчаянии,  если  бы  из-за
этого пустякового инцидента у нее, беззащитной женщины, появился здесь,  в
деревне, новый враг, и кто  же,  единственный  человек,  от  которого  она
вправе ждать понимания.
   Ее блестящие глаза перебегали с Робера на Леону. Опущенные  уголки  губ
придавали ее большому, покрытому темным пушком лицу выражение  трагической
маски. Робер пробормотал, что он очень огорчен, но в его словах не было ни
малейшего намерения кого бы то  ни  было  оскорбить.  Поль,  не  дослушав,
обратилась к Леоне:
   -  Я  так  и  думала.  Вы  оба  испытали  на  себе  здешние  нравы,   а
следовательно, знаете, как здесь охотно разносят любую сплетню.
   Поняли ли супруги Бордас намек, заключавшийся в ее словах? Дошел ли  до
них слух, который облетел всю деревню, -  учитель,  мол,  во  время  войны
окопался в тылу и был ранен где-то за тридевять земель от фронта?  Кое-кто
из злопыхателей  утверждал  даже,  что  слишком  уж  неловко  он  разрядил
ружье... Но чета Бордасов не проявила ни малейшего волнения. Поэтому  Поль
не поняла, достиг ли ее удар цели. На всякий случай она добавила:
   - Я знаю, сударыня, что  вы  принадлежите  к  старинному  семейству  из
окрестностей Бордо.
   На самом деле родители Леоны  принадлежали  к  старинному  роду  мелких
крестьян-землевладельцев,  но  односельчане  косились  на   них   как   на
вольнодумцев: дочь в церкви не венчалась, и не известно еще, крещен ли  их
Жан-Пьер. Не желая расставаться с родными, Бордасы недавно  отказались  от
повышения.
   - Наше Сернэ, - сказала Поль, - не заслуживает такого учителя.
   Моложавое  лицо  Робера  снова  залилось  краской,  но   гостья   веско
повторила: "Не заслуживает". Она-то, слава богу, знает,  что  при  желании
Робер Бордас мог бы заседать в Бурбонском дворце. Робер снова покраснел  и
пожал плечами:
   - Вы, очевидно, насмехаетесь надо мной!
   - Да-да, сударыня, - весело подхватила Леона, - мой бедный Робер теперь
совсем загордится!
   Робер улыбнулся, его миндалевидные молодые глаза сузились.
   - Я тут ни при чем, я повторяю только  слова  господина  Лусто,  нашего
управляющего и, если не ошибаюсь, вашего друга. Хотя он роялист, он  умеет
отдать должное противнику. И когда, сударыня, имеешь такого мужа, как ваш,
нет ни малейшей опасности оказаться слишком тщеславной.
   Поль добавила вполголоса: "Ах, будь я на вашем месте..." Слова эти были
произнесены как раз тем тоном, каким  требовалось  их  произнести.  В  них
прозвучал пусть еле слышный, но явный намек на ее злополучного супруга.
   - В нашем семействе место  великого  человека  уже  занято  заранее,  -
возразил, смеясь, учитель, - и занято оно нашим сыном Жан-Пьером,  правда,
Леона?
   Их маленький Жан-Пьер? Любезная улыбка смягчила суровые  черты  гостьи.
Ну, конечно, она слышала про него, тот же господин Лусто все время  о  нем
твердит. Как, должно быть, гордятся таким сыном счастливые родители! Снова
вздох, снова намек на свое собственное несчастье. Но на этот раз она смело
добавила:
   - Раз уж мы заговорили о вашем чудесном мальчике, разрешите мне все  же
поговорить о моем несчастном сыне. Возможно, моя свекровь преувеличила. Не
спорю, это отсталый  ребенок.  И  я  прекрасно  понимаю,  что  вас  это  и
отпугивает!
   Робер горячо запротестовал, его  отказ  обусловлен  полным  недостатком
досуга - и только; кроме того, он просто опасается, что не сумеет  уделить
частному уроку достаточного  внимания:  секретариат  мэрии  и  собственные
труды отнимают буквально все свободное от школы время.
   - Да, я знаю, что вы неутомимый труженик, даже  слышала  про  некоторые
появившиеся без подписи статьи в газете "Франс дю  Зюд-Уэст",  -  добавила
она заискивающим и заговорщическим тоном.
   Щеки и уши Робера снова запылали. Желая перевести  разговор  на  другую
тему, он стал расспрашивать  гостью  о  Гийоме:  умеет  ли  мальчик  бегло
читать,  пишет  ли  он?  Берется  ли  он  когда-нибудь  за  книгу  не   по
принуждению, а по собственному почину? В этом случае еще не все потеряно.
   Поль заколебалась. Ей не хотелось отпугнуть учителя заранее, но в то же
время необходимо было хоть отчасти подготовить его  к  встрече  с  будущим
учеником-полуидиотом. Да, произнесла она твердо, он читает и  перечитывает
две-три любимые книжки, например без конца листает альманахи  "Сен-Никола"
(выпуск девяностых  годов),  но  никому  не  известно,  запоминает  ли  он
прочитанное, понимает  ли  что-нибудь.  Увы,  ее  несчастная  мартышка  не
слишком располагает к себе сердца, не слишком  привлекательна,  куда  там!
Она, родная мать, и то подчас с трудом его выносит...
   Учитель страдал за нее. Он предложил привести мальчугана сюда завтра  к
пяти часам, после того как ученики разойдутся. Он посмотрит, а пока ничего
обещать не  может.  Поль  схватила  его  за  руки.  Наполовину  притворное
волнение сжимало ей горло, она произнесла задыхаясь:
   - Я с ужасом думаю, что вы неизбежно будете проводить  параллель  между
моим несчастным мальчиком и вашим Жан-Пьером.
   Она отвернулась, как бы желая скрыть краску стыда. Право,  сегодня  она
действует по наитию! Эта учительская чета, уже давно живущая во враждебной
атмосфере - крестьяне относились к Бордасам с недоверием  как  к  богачам,
духовенство косилось на  этих  врагов  общества,  -  даже  не  могла  себе
представить, что нечто подобное вообще возможно: один из обитателей  замка
добивается от них милости, молит их об одолжении, мало  того,  восхищается
ими, завидует им. С каким смирением эта дама открыто намекнула  на  своего
мужа, на своего дегенерата сына! Робер, несколько взволнованный всем  этим
происшествием и тем, что к  нему  явилась  настоящая  баронесса,  пусть  в
нахлобученном на лоб берете и непромокаемом  плаще,  произнес  добродушным
тоном:
   - Знаете, сударыня, я даже удивлен, как это вы не боитесь моего дурного
влияния на вашего сына...  Вам  ведь,  надеюсь,  известны  мои  зловредные
мысли?
   Он улыбнулся, глаза его сузились, и Поль видела теперь только две  ярко
горящие щелки.
   - Вы меня не знаете, - веско произнесла она, - вы не знаете, какая я.
   Скажи она, что даже рада их влиянию, лишь бы оно оказало свое  действие
на ее мальчика, они все равно не поверили бы.
   - Ведь мне, так же как и вам, чужды  идеи  моей  среды...  Когда-нибудь
после я вам расскажу.
   Это было уже преддверием будущих откровенных излияний. И не надо больше
ничего добавлять, только напортишь. Поль поднялась  и  стала  прощаться  с
хозяевами, которые удивленно переглядывались, вспоминая ее слова об идеях.
Было условлено, что завтра после четырех она  приведет  Гийома.  Но  вдруг
гостья заговорила светским тоном, подражая своей свекрови и золовке Арби.
   - Весьма вам признательна! Вы представить себе не можете, какое вы  мне
сделали одолжение. Да-да, именно одолжение!


   - Ты ей понравился, я сразу заметила, - сказала Леона.
   Она освободила угол стола и со вздохом пододвинула кипу тетрадей.
   - А по-моему, она не такая уж противная.
   - Смотрите-ка вы! Она перед  тобой  лебезит,  но,  попомни  мое  слово,
остерегайся ее.
   - Мне кажется, что она не совсем в своем уме... Во всяком случае, особа
чересчур экзальтированная.
   - Не в своем уме, а отлично знает, чего хочет. Вспомни-ка,  что  о  ней
говорят, хотя бы эту историю со священником! Смотри, берегись.
   Робер встал со стула, потянулся, широко раскинув свои сильные  руки,  и
сказал:
   - Ну, знаешь, я не любитель бородатых дам.
   - Если бы она за собой следила, она была бы ничего, - заметила Леона.
   -  Я  теперь  вспомнил,  что  мне  рассказывал  Лусто.  Она   сама   не
аристократического происхождения, не то дочь, не  то  племянница  Мельера,
бывшего мэра Бордо. А почему ты смеешься?
   - Потому что ты как-то огорчился, что она не настоящая аристократка...
   Робер сердито взглянул на жену и, сутулясь, подошел к  порогу;  там  он
прислонился к стене и яростно, даже с присвистом, стал сосать трубку.


   В то время пока  мать  предавала  сына  в  руки  красного  учителя,  ее
несчастный кролик, извлеченный на свет божий из своего укромного  убежища,
куда, увы, уже не было возврата, глядел на взрослых и  растерянно  моргал,
словно от слишком яркого света. В  отсутствие  мамы  между  тремя  добрыми
богами - папой, бабусей и фрейлейн  -  начался  спор.  Откровенно  говоря,
бабушка и фрейлейн часто сцеплялись, но обычно по самым  нелепым  поводам.
Австриячка иной раз позволяла себе  дерзкие  выражения,  которые  казались
особенно странными  оттого,  что  в  разговоре  со  своей  баронессой  она
почтительности ради употребляла третье лицо. Но сегодня  Гийом  догадался,
что и фрейлейн тоже хочет отдать его красному учителю.
   - Почему бы ему не стать образованным господином? Он не хуже прочих, уж
поверьте!
   И, повернувшись к Гийому, она произнесла:
   - Поди поиграй, детка, в комнатах, иди, мой цыпленочек...
   Мальчик вышел, но тут же снова проскользнул в  кухню:  ведь  все  равно
считалось, что он ничего не слышит, а если слышит, то не понимает.
   Баронесса, даже не удостоив ответом дерзкую фрейлейн, отчитывала  сына,
который сидел в своем любимом соломенном кресле у кухонного  очага:  зимой
он проводил все вечера за выделкой бумажных спичек или начищал  до  блеска
отцовские ружья, хотя ни разу сам не выстрелил.
   - Покажи  хоть  теперь  свою  власть,  Галеас,  -  умоляла  его  старая
баронесса, - скажи только: "Нет, не желаю! Не желаю доверять  своего  сына
этому коммунисту", а гроза тем временем пройдет.
   Но фрейлейн снова вмешалась в разговор:
   - Не слушай баронессу (она была кормилицей Галеаса и  поэтому  говорила
ему "ты"). Почему это Гийу не должен быть таким же образованным, как  дети
Арби?
   - Оставьте детей Арби в покое, фрейлейн. Они здесь  совершенно  ни  при
чем. Я просто не желаю, чтобы мой внук набрался у этого  человека  вредных
идей, вот и все.
   - Бедный мой цыпленочек, да неужели с ним будут о политике говорить...
   - При чем тут политика... А религия - это, по-вашему, ничего не значит?
Он и так слаб в катехизисе...
   Гийом не спускал глаз с отца, который неподвижно сидел в кресле,  глядя
на пылавшие в очаге сухие виноградные лозы,  и  только  время  от  времени
слегка покачивался - налево, потом направо. Мальчик, открыв рот,  старался
понять, о чем же идет речь.
   - Баронессе, конечно, наплевать, что он  вырастет  неучем.  Кто  знает,
может быть, баронесса как раз этого и хотят!
   - Совершенно излишне  защищать  от  меня  интересы  моего  собственного
внука!  Это  уж  чересчур,  -  твердо  проговорила  баронесса,  по  в   ее
притворно-негодующем голосе послышались смущенные нотки.
   - Разумеется, баронесса очень любят Гийу, они  рады,  что  он  при  них
живет, а вот когда речь заходит о будущем, о семье, так баронесса  кое  на
кого другого рассчитывают.
   Баронесса заявила, что фрейлейн повсюду сует свой нос. Но пронзительный
голос австриячки без труда заглушил реплику хозяйки.
   - Пожалуйста! Вот вам и  доказательства!  Ведь  было  же  решено  после
смерти Жоржа, что старший Арби, Станислав, присоединит к своему имени  имя
Сернэ, будто нет на свете, кроме него, других Сернэ,  будто  наш  Гийу  не
зовется Гийом де Сернэ...
   - Мальчик слушает, - вдруг произнес Галеас. И снова замолчал.
   Фрейлейн взяла Гийу за плечи и тихонько выставила его за дверь,  но  он
остановился в буфетной и услышал ее крики:
   - Однако ж кого-то не  пожелали  назвать  Дезире  [Желанный  (франц.)],
когда он родился! Пусть баронесса вспомнят, что они  мне  тогда  говорили:
"Нечасто бывает, чтоб больной сделал сиделке ребенка..."
   - Ничего подобного я вам не говорила, фрейлейн. Галеас чувствовал  себя
прекрасно. И к тому же говорить такие грубости вообще не в моих привычках.
   - Тогда пусть баронесса вспомнят,  что  мальчик  явился  на  свет,  так
сказать, вне программы. Я-то хорошо знаю моего Галеаса, я знаю, что он  не
ротозей какой-нибудь, не хуже, слава богу, других, это всем известно.
   Подозрительный  огонек  зажегся  между  розовых,  лишенных  ресниц  век
австриячки. "У вас судачьи глаза",  -  сказала  ей  как-то  мадам  Галеас.
Шокированная баронесса повернулась к фрейлейн спиной.
   Сплющив нос об оконное стекло, Гийу стоял в  буфетной  и  смотрел,  как
дождевые  капли  подпрыгивают,  словно  маленькие   танцующие   человечки.
Взрослые без конца занимались им и никак  не  могли  договориться  на  его
счет. Его не захотели  назвать  Дезире.  Хорошо  бы  сейчас  вспомнить  те
истории, которые он сам себе рассказывал, которые знал он один, но сегодня
отвлечься ему не удавалось, он должен сначала  убедиться  в  окончательном
отказе учителя. Вот-то будет радость, вот-то будет счастье, и он ничуть не
станет жалеть, что оказался нежеланным. И вообще ничего ему не надо, пусть
только не заставляют быть вместе с другими детьми,  которые  изводят  его,
пусть только не нанимают учителей, которые говорят таким громким  голосом,
раздражаются, так сердито выкрикивают какие-то бессмысленные слова.
   Бабуся не желала его, а мама и подавно! Неужели они заранее знали,  что
он получится не такой, как другие мальчики! Ну, а бедный папа?  Во  всяком
случае, папа не отдаст его учителю. А баронесса  тем  временем  наставляла
сына:
   - Ты только скажи "нет"... Неужели так трудно сказать всего одно слово!
Ведь я же тебе повторяю, скажи только "нет"... Скажи только "нет".
   Но сын молча качал тяжелой головой в шапке седеющих  кудрей  и  наконец
заявил:
   - Я не имею права.
   - Как так, Галеас? Отец имеет все права в вопросах воспитания детей.
   Но он упрямо качал головой и твердил: "Я не имею права..."
   В эту минуту в  кухню  ворвался  Гийом  и,  рыдая,  уткнулся  в  колени
фрейлейн.
   - Мама идет! Идет и смеется сама с собой. Значит, учитель согласился.
   - Ну и что из того? Не съест же  он  тебя,  дурачок.  Утрите  ему  нос,
фрейлейн, на ребенка противно смотреть.
   Когда торжествующая мама переступила порог кухни, Гийу успел спрятаться
за лохань.
   - Ну, все уладилось, - сказала она. - Завтра в четыре часа в  отведу  к
нему Гийома.
   - Если только ваш муж даст свое согласие.
   - Безусловно, мама, но он, конечно, согласен, не правда ли, Галеас?
   - Во всяком случае, милая дочь моя, мальчик задаст вам хлопот.
   - Кстати, где он? - спросила Поль. - По-моему, он где-то тут сопит?
   При этих словах из-за лохани вылез  Гийом;  вид  у  него  был  особенно
жалкий, он размазал по всей физиономии сопли, слюни и слезы.
   - Не пойду, - захныкал он, не глядя на мать. - Не пойду к учителю!
   Всякий раз, видя сына, Поль не могла отделаться от  чувства  стыда;  но
сегодня на этом маленьком личике, искаженном гримасой, особенно  отчетливо
проступали черты отца, спокойно сидевшего в кресле. Этот полуоткрытый  рот
был точной копией  его  холодного  и  слюнявого  рта.  Поль  сдержалась  и
произнесла почти мягко:
   - Не поведу же я тебя к учителю силком. Значит,  придется  отдать  тебя
пансионером в лицей.
   Баронесса пожала плечами:
   - Вы же отлично знаете, что нашего несчастного малютку не будут держать
в лицее.
   - Тогда остается одно: устроить его в исправительное заведение.
   Мать так часто повторяла свою угрозу, что Гийу в  воображении  довольно
точно представлял этот страшный исправительный  приют.  Он  задрожал  всем
телом и, рыдая, воскликнул: "Не надо, мама, не надо!", бросился к фрейлейн
и спрятал свое лицо на ее мягкой груди.
   - Да ты не верь ей, цыпленочек... Неужели же я позволю, как ты думаешь?
   - Фрейлейн не уполномочена решать такие вопросы, и на этот раз я говорю
совершенно серьезно, я уже все обдумала и узнала даже  адрес,  -  добавила
Поль с каким-то веселым возбуждением.
   Но, пожалуй, больше всего напугало мальчика то, что его  бабуся  громко
рассмеялась.
   - Тогда почему же, милая, уж не прямо в мешок? Почему тогда не  утопить
его в реке, как котенка?
   Обезумев от страха, Гийу тер лицо грязным носовым платком.
   - Не надо в мешок, бабуся!
   Мальчик был лишен чувства юмора и все принимал за чистую монету.
   - Ну-ну, дурачок! - сказала баронесса, привлекая к себе внука.
   Но тут же мягко оттолкнула его.
   - Не знаешь, как к нему приступиться, настоящая мартышка! Уведите  его,
фрейлейн. Иди умойся...
   Стуча зубами от страха, мальчик пролепетал:
   - Я пойду к учителю, мама, я буду слушаться!
   - Вот и хорошо. Видишь, какой ты умный мальчик.
   Умывая Гийу из крана над лоханью, фрейлейн старалась успокоить его:
   - Это они хотят напугать тебя, а ты им не верь, плюнь на них.
   Галеас вдруг поднялся с кресла и, не глядя на присутствующих, произнес:
   - Солнышко выглянуло. Пойдешь со мной на кладбище, малыш?
   Гийу не особенно любил гулять с отцом, но на этот раз  быстро  протянул
ему руку и, всхлипывая, поплелся вон из кухни.


   Дождь перестал. Мокрая трава блестела под  теплыми  солнечными  лучами.
Дорога в деревню шла  через  луга.  Гийу  ужасно  боялся  коров,  которые,
завидев прохожего, подымали голову и долго следили за ним глазами,  словно
раздумывая, броситься на него или не стоит. Отец сжимал ручонку сына и  не
произносил ни слова. Они могли ходить целыми часами, не разговаривая. Гийу
не догадывался, что бедный барон с трудом переносит это гнетущее молчание,
что он старается собраться с  мыслями,  но  тщетно:  он  не  знал,  о  чем
говорить с ребенком. На кладбище  они  проникли  через  заросший  крапивой
пролом в стене позади церкви.
   На могилах увядали букеты,  принесенные  в  день  всех  святых.  Галеас
выпустил ручонку сына и взялся за тачку. Гийу  смотрел  вслед  удалявшейся
фигуре отца. Заштопанная  коричневая  фуфайка,  отвислые  на  заду  брюки,
спутанная густая шевелюра и маленький беретик - вот это он, его папа. Гийу
присел на могильную плиту, почти ушедшую в землю.  Осеннее  солнце  слегка
нагрело камень, но мальчику было холодно. А вдруг он простудится, заболеет
и не сможет завтра выйти из дому? Умрет... Станет таким же,  как  те,  что
лежат здесь, в этой жирной земле, станет как мертвецы, которых он  силился
представить  себе,  как  эти  люди-кроты,  чье  присутствие  выдают   лишь
низенькие холмики.
   За кладбищенской оградой он видел по-осеннему безлюдные поля,  иззябшие
виноградники,  липкую  и  черную  землю,  словно  смазанную  маслом,   эту
враждебную человеку равнодушную стихию, столь же коварную, как волны моря,
довериться которым может только безумец. У подножия  холма  бежал  ручеек,
приток речки Сирон, вздувшейся от осенних ливней, впитывавшей в себя тайны
болот и непроходимых зарослей; Гийу  слыхал,  что  иногда  на  том  берегу
поднимали бекасов. Мальчик,  извлеченный  из  своего  убежища,  дрожал  от
холода  и  страха,  очутившись   среди   всей   этой   враждебной   жизни,
недружелюбной природы. По склонам холмов блестела кармином новая  черепица
на кровлях домов, но его взгляд бессознательно обращался к бледно-розовой,
слинявшей  под  дождями,  старой  круглой  черепице.  Возле  него  ящерицы
оскверняли стены храма, один витраж был разбит. Гийу  знал,  что  боженьки
там больше нет, что господин священник не пожелал оставить здесь боженьку,
боясь святотатцев. Не было боженьки  и  в  старой  домашней  часовне,  где
фрейлейн складывает теперь метлы, ящики, сломанные стулья. Где же  в  этом
жестоком мире живет бог? Где он оставил хоть какой-нибудь след?
   Гийу замерз. И больно обстрекал крапивой ногу. Он поднялся,  подошел  к
памятнику павшим воинам в виде пирамиды, который поставили в прошлом году.
Тринадцать имен на одну их маленькую деревушку: Сернэ  Жорж,  Лаклот  Жан,
Лапейр Жозеф, Лапейр Эрнест. Лартиг Репе... Гийом видел, как над  могилами
мерно  склоняется  коричневая  фуфайка  отца,  слышал  пронзительный  визг
папиной тачки. Завтра его отдадут красному учителю, но ведь учитель  может
внезапно умереть сегодня  ночью.  А  вдруг  что-нибудь  случится:  ураган,
землетрясение... Но нет, ничто не заставит умолкнуть страшный мамин голос,
ничто не притушит блеска ее злых глаз, прикованных  к  нему,  и  под  этим
взглядом он вдруг начинает видеть  и  свое  худенькое  тельце,  и  грязные
коленки, и спустившиеся на ботинки носки; в такие  минуты  Гийу  судорожно
глотает слюну и, желая умилостивить  врага,  старается  закрыть  рот...  А
сердитый голос восклицает (ему кажется, что его раскаты слышны даже здесь,
на маленьком кладбище, где он стучит зубами  от  холода):  "Убирайся  куда
хочешь, чтобы я тебя больше не видела!"


   А Поль тем временем разожгла в спальне камин  и  мечтает.  Никто  не  в
силах заставить себя полюбить, никто не волен понравиться другому,  но  ни
земные, ни небесные силы не могут помешать женщине избрать себе мужчину  и
сделать его своим богом. Пусть даже он об этом ничего  не  знает,  раз  от
него ничего не требуют  взамен.  И  вот  она  непременно  воздвигнет  себе
кумира, и он станет средоточием всей ее жизни. Она водрузит  алтарь  среди
окружающей ее пустыни и посвятит его кудрявому божеству, ибо ничего больше
ей не остается.
   Пусть другие женщины рано или поздно начинают вымаливать милости  у  их
бога, она знает твердо, что не будет ничего ждать от  своего  кумира.  Она
похитит лишь то, что может  взять  незаметно.  Чудесной  властью  обладает
взгляд исподтишка, неуловимая для  другого  мысль!  Может  быть,  настанет
день, когда ей позволено будет приблизиться к своему кумиру,  быть  может,
бог стерпит прикосновение ее губ к его руке...

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1072 сек.