Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Франсуа Мориак. - Мартышка

Скачать Франсуа Мориак. - Мартышка

4

   Письмо, принесенное мальчишкой, подняло маму и  бабусю  гораздо  раньше
обычного часа. Они спустились вниз страшные,  как  страшны  обычно  поутру
немолодые люди, еще не успевшие умыться:  их  серые  зубы,  вкрапленные  в
розовую каучуковую челюсть, заполняют весь стакан, стоящий на  тумбочке  у
изголовья кровати. Сквозь желтоватые пряди у бабуси проглядывала блестящая
кожа черепа, а беззубый рот провалился. Обе говорили разом.  Галеас  сидел
за столом, на полу примостились две гончие собаки, которые страшно щелкали
зубами, когда он кидал им кусочки хлеба. Папа  пил  кофе  с  таким  видом,
будто это причиняло ему боль. Казалось, каждый глоток  с  трудом  проходит
ему в горло. Гийом думал, что этот огромный папин кадык  преграждает  путь
пище. Он старался сосредоточить мысли на отце. Он не желал знать,  почему,
получив письмо, мама и бабуся сразу начали ругаться и о чем они  ругаются.
Но он уже знал, что никогда больше не зайдет в комнату Жан-Пьера.
   - Меня это ничуть не трогает! Подумаешь! Какой-то учителишка-коммунист!
- кричала бабушка. - Он же вам написал, это все маскировка, моя милая.
   - Причем  тут  маскировка!  Он  дал  мне  урок  и  поступил  совершенно
правильно, и мне ничуть не стыдно, что мне дали урок. Классовая борьба?  Я
тоже верю в классовую борьбу. Не желая причинять ему зла, я побуждала  его
изменить своим прин...
   - Да бросьте вы, моя милая, нечего выдумывать!
   - У него впереди вся жизнь, он имеет право рассчитывать на многое, а  я
чуть не скомпрометировала его в глазах товарищей и его  вождей...  И  чего
ради?  Кого  ради,  я  вас  спрашиваю?  Ради  маленького   выродка,   ради
дегенерата...
   - Я здесь, Поль.
   Поль скорее догадалась, чем разобрала этот протестующий  возглас  мужа,
который сидел, уткнув нос в кружку с накрошенным в кофе хлебом.  Когда  он
волновался, слишком толстый язык не слушался его и говорил он так,  словно
рот у него был полон каши. Он добавил громче:
   - Гийом тоже здесь.
   - Нет, вы только послушайте! - закричала фрейлейн и по плечи нырнула  в
лохань, где она стирала белье.
   Тем временем старуха баронесса перевела дух.
   - Гийом, если не ошибаюсь, и ваш родной сын!
   Плешивая голова старухи, уже готовой  принять  небытие,  затряслась  от
ненависти еще сильнее. Поль наклонилась и шепнула ей на ухо:
   - Да посмотрите вы на них обоих. Неужели вы не видите,  что  он  точная
копия отца? До галлюцинации похож!
   Старуха баронесса величественно выпрямила стан, оглядела сноху с головы
до ног и, ничего не ответив, не сказав ни слова Гийу, выплыла из кухни. Да
и что могло выразить это серое ребяческое личико? Во дворе сгущался туман,
а так как фрейлейн никогда не мыла  единственного  кухонного  окна,  кухню
освещало только пламя очага, где пылали  сухие  виноградные  лозы.  Собаки
улеглись, уткнув морды в лапы, возле грубо  обструганных  ножек  огромного
стола, которые на миг осветил багровый язык пламени.
   Все замолчали. Даже Поль поняла, что хватила через край; она  оскорбила
весь род Галеасов, целый сонм почивших навеки  предков.  Галеас  поднялся,
вытянулся на своих длинных ногах,  утер  рот  тыльной  стороной  ладони  и
спросил Гийу, где его пелерина. Он сам застегнул на этой  цыплячьей  шейке
застежку и взял сына за руку.  Собаки,  думая,  что  их  тоже  возьмут  на
прогулку, весело запрыгали вокруг барона, но он пнул  их  ногой.  Фрейлейн
осведомилась, куда они идут. Но за них ответила Поль:
   - На кладбище. Куда же еще?
   Да, они пошли на кладбище. Багрово-красное  солнце  силилось  пробиться
сквозь свинцовую пелену, а туман словно раздумывал, подняться ли облаком в
небо или пролиться дождем. Гийу взял было отца за руку, но тут же выпустил
ее, такая она была влажная. До самой церкви  они  шли  молча.  Усыпальница
баронов Сернэ выступала над оградой кладбища, которое  господствовало  над
всей долиной Сирона. Галеас зашел в ризницу, где он прятал мотыгу. Мальчик
присел в стороне на могильную плиту. Он низко надвинул свой капюшон на лоб
и не шевелился. Господин Бордас не хочет с ним  больше  заниматься.  Туман
был наполнен звуками: скрип повозки, пение  петуха,  однообразное  гудение
мотора были особенно слышны на фоне неумолчного аккомпанемента мельничного
колеса и рева воды у плотины, где летом купались голые  мальчишки.  Совсем
рядом с Гийу запела малиновка. Его любимые перелетные птицы уже улетели на
юг. Господин Бордас не желает больше с ним заниматься, и никто не  желает.
Он твердил вполголоса: "Ну и пусть..." Он повторял это "ну и пусть" как бы
назло невидимому врагу. Как громко ревет вода у плотины! Правда, до нее по
прямой не больше километра. Из разбитого  витража  вылетел  воробей.  "Там
боженьки нет, - сказала бабуся, - отняли у нас боженьку". Боженька, должно
быть, теперь только  на  небе.  Если  мальчик  или  девочка  умирают,  они
становятся вроде ангелов и лица у них чистые и сияющие. А бабуся  говорит,
что лицо Гийу от слез становится еще грязнее. И чем дольше он плакал,  тем
грязнее становилось его лицо, потому что руки у него были в земле  и  весь
он перепачкался. А когда он вернется домой, мама ему скажет... бабуся  ему
скажет... фрейлейн ему скажет...
   Господин Бордас не желает больше с ним заниматься.
   Никогда в жизни он не переступит порога  спальни  Жан-Пьера.  Жан-Пьер!
Жан-Пьер Бордас! Как странно  любить  мальчика,  которого  ты  никогда  не
видел, с которым ты никогда не познакомишься. "Если бы он меня увидел,  он
тоже подумал бы, что я плохой,  что  я  грязный  и  глупый".  "Ты  плохой,
грязный и глупый", -  каждое  утро  твердила  ему  мама.  Жан-Пьер  Бордас
никогда не узнает, что  Гийом  де  Сернэ  был  плохой,  грязный  и  глупый
мальчик, настоящая мартышка. И кем еще? Что сейчас сказала про него  мама?
Какое-то слово, услышав которое, папа вздрогнул, словно его ударили камнем
в грудь. Гийу старался вспомнить и наконец припомнил: ренегат.  Не  совсем
так, но похоже на слово "ренегат".
   Сегодня вечером он заснет не сразу. Придется  ждать,  пока  еще  явится
сон, ждать целых полночи, и ночь не будет похожа на  вчерашнюю,  когда  он
трепетал от счастья. Он заснул тогда в надежде,  что,  проснувшись,  снова
увидит господина Бордаса, что вечером в спальне Жан-Пьера он начнет читать
ему вслух "Без семьи"... Ах, подумать только, что и сегодня вечером в доме
и все вокруг будет такое  же,  как  и  всегда...  Гийу  поднялся,  обогнул
усыпальницу баронов Сернэ, перешагнул через низенькую ограду  и  пошел  по
крутой тропинке, спускавшейся к Сироне.
   Когда Галеас обернулся, он заметил, что  мальчика  нет.  Он  подошел  к
ограде: среди  виноградников  мелькал  маленький  капюшон.  Галеас  бросил
мотыгу и  поспешил  за  удаляющимся  сыном.  Когда  он  уже  почти  догнал
мальчика, он замедлил шаги. Гийу скинул капюшон, а берет он забыл дома. По
сравнению с огромными оттопыренными ушами его наголо  остриженная  головка
казалась  совсем  крохотной.  Кривые  ноги,  обутые  в  громадные   туфли,
напоминали  виноградные  лозы.  Из  слишком  широкого  воротника  пелерины
торчала  цыплячья  шейка.  Галеас  жадно  смотрел  на  этого   маленького,
семенящего перед ним человечка, на эту раненую землеройку, вырвавшуюся  из
капкана и истекавшую кровью. Это его  сын,  его  подобие,  перед  ним  вся
долгая жизнь, а он уже достаточно настрадался и сейчас страдает. Но  пытка
лишь начиналась. Одни палачи у человека в детстве, другие -  в  юности.  И
еще новые отравят его зрелые годы. Сумеет  ли  он  зачерстветь,  огрубеть?
Сможет ли защитить себя, защитить каждое мгновение своей жизни от женщины,
от вечного присутствия этой женщины, от женщины с  желчным  и  злым  лицом
Горгоны? Он задыхался от ненависти, но еще сильнее задыхался от стыда, ибо
он сам был палачом этой женщины. Он обладал ею только раз, всего один раз;
она была словно запертая в конуре собака, запертая не на день и не на два,
а на всю свою молодость. И долго  еще  ей  выть,  призывая  отсутствующего
самца. А он, Галеас, чем он только не обманывал свой голод: грезами,  даже
жестами. И так каждый вечер, да, каждый вечер! И утро тоже... И  таков  же
удел этого недоноска, родившегося от  их  единственного  объятия,  который
семенит сейчас, торопится - куда? Знает ли он сам куда?  Хотя  мальчик  ни
разу не оглянулся, он, должно быть, почуял присутствие отца. Галеас  вдруг
понял это: "Он знает, что я иду за ним. Он не старается даже спрятаться от
меня или запутать следы, он ведет меня туда, куда хочет, чтобы  я  шел  за
ним". Галеас не  решался  представить  себе  тот  конец,  который  спешили
принять оба последних Сернэ. Трепещущая листва предвещала  близость  реки.
Нет, не лесной царь скакал, догоняя сына в бешеной и последней его скачке,
а сын сам увлекал развенчанного и опозоренного отца к стоячей воде  шлюза,
где летом купались голые мальчишки. Вот сейчас они достигнут сырых берегов
царства, где мать, где жена  не  сможет  их  больше  терзать.  Сейчас  они
освободятся от Горгоны, сейчас они уснут.


   Они взошли под  покров  сосен,  особенно  привольно  разросшихся  из-за
близости реки. Не тронутые еще морозом папоротники  были  одного  роста  с
Гийу, и Галеас с трудом разглядел в их  ржавой  зыби  стриженую  головенку
сына. Потом мальчик снова исчез за поворотом  песчаной  тропинки.  Им  мог
попасться смолокур, погонщик мулов с мельницы, охотник за бекасами. Но все
статисты покинули  этот  уголок  мира,  чтобы  могло  наконец  разыграться
действо, которое им предстояло  совершить,  -  один  увлекал  другого  или
толкал его, даже того не желая? Никто никогда не узнает! И  не  было  иных
свидетелей, кроме великанов сосен,  теснившихся  у  плотины.  Они  сгорели
потом через год, в августе. Сосны никто так и не удосужился срубить, и еще
долго они, обугленные, протягивали обгоревшие руки к спящей воде. И  долго
еще вскидывали к небесам свои почерневшие главы.
   В округе решили, что Галеас бросился в воду,  чтобы  спасти  сына,  что
мальчик уцепился ему за шею и увлек за собой отца. Неясные слухи,  которые
пошли было поначалу, умолкли перед трогательной картиной: сын,  уцепившись
ручонками за отца, увлекает его  за  собой  в  бездну.  Если  какой-нибудь
скептик, покачивая головой, говорил: "А по мне, не так все это  было",  он
все равно не мог себе представить, что же произошло в действительности. Да
нет, конечно, нет! Как заподозрить отца,  который  обожал  своего  сына  и
каждый день водил его с собой на кладбище? "Господин Галеас был простоват,
но насчет здравого смысла - не скажите, и добрее его никого не было".


   Никто не оспаривал права фрейлейн на пелерину Гийу, которую она сняла с
мокрого маленького тельца. Старая баронесса утешилась тем, что  дети  Арби
отныне будут именоваться де Сернэ; кроме того, из ее жизни навеки  уходила
сноха Поль. Она уехала к своим Мельерам. "Снова села нам на  шею",  -  как
они выражались. Но у нее оказалась злокачественная  опухоль.  На  гладкой,
блестящей стене, в удушливой больничной  атмосфере  (и  сиделка  входит  с
судном, хотите вы или не хотите, даже если вы не в силах открыть  глаз,  и
морфий,  который  плохо  действует  на  ее  печень,  и  посещение   тетки,
безутешной перед лицом огромных и бесполезных расходов, поскольку  рецидив
неизбежен), на этой гладкой и  блестящей  стене  иногда,  как  на  экране,
возникала огромная  курчавая  голова  Галеаса,  а  мартышка  подымала  над
разорванной  книгой,  над  залитой  чернилами  тетрадью  свою  грязную   и
встревоженную рожицу. Неужели это  ей  только  казалось?  Ребенок  шел  по
берегу, подходил вплотную к воде: он дрожал, он боялся - нет, не смерти, а
холода. Его отец крадучись пробирался за ним... И тут  начиналась  область
догадок: он ли толкнул сына и  бросился  за  ним  или,  может  быть,  взял
ребенка на руки и сказал: "Прижмись ко мне крепче  и  не  оборачивайся..."
Поль не знала этого и не узнает никогда. Она  радовалась,  что  смерть  ее
близка. Она твердила сиделке, что от морфия ей делается плохо, что при  ее
печени вообще  нельзя  делать  никаких  уколов,  она  желала  испить  чашу
страданий до последней капли не потому, что верила, будто существует  этот
некий невидимый мир, где нас ждут замученные нами жертвы, где можно упасть
на колени перед тем, кто был доверен нам и погиб по  нашей  вине.  Она  не
представляла себе, что она может предстать перед судилищем... Она отвечала
только перед своей собственной совестью. Она прощала себе свое  отвращение
к сыну - живой копии ненавистного отца. Она изрыгала из себя Сернэ, потому
что никто не властен над тошнотой. Но от нее зависело, делить  ли  ложе  с
этим чудовищем, с этим выродком. Это объятие,  на  которое  она  ответила,
было в ее глазах поистине смертным грехом.
   Боль временами становилась непереносимой, и, поддавшись искушению, Поль
соглашалась на укол. Тогда, в  минуты  облегчения,  она  мечтала  об  иных
жизненных путях, которыми могла бы пойти. Вот она - жена  Робера  Бордаса,
вокруг играют здоровые мальчуганы, и нижняя губа у них не  отвислая,  и  с
нее не стекает слюна. Каждый вечер мужчина заключает ее  в  свои  объятия.
Она засыпает, прижавшись к нему. Она мечтала о волосатой мужской груди,  о
запахе мужчины. Она не знала, ночь сейчас или день. Боль уже  стучалась  у
дверей, проникала в нее, располагалась по-хозяйски и начинала медленно  ее
грызть.
   "Мать, которая стыдится своего сына и внука, да где же это  видано?"  -
думала фрейлейн. Фрейлейн не могла простить своей  хозяйке,  что  она  так
недолго оплакивала Галеаса и Гийу, а возможно, даже  радуется  их  смерти.
"Ничего, баронесса поплатятся за это. Арон не дадут им спокойно умереть  в
Сернэ. Только не хочется повторять, что мне наговорил шофер тогда, в  день
похорон! "Садовник, помощник садовника, двое слуг! Да в их ли  годы  вести
такой дом! Должно  быть,  из  ума  выживают".  Я-то  знаю,  что  Арби  уже
приценивались  к  месту  в  богадельне  Верделэ.  Баронесса,  зарывшись  в
подушки, отрицательно качала своей лысой хищной головкой. Не поедет она ни
в какую богадельню. Но если Арби захотят, баронесса поедут, и  я  с  ними.
Ведь баронесса ни за что не решатся сказать Арби  "нет".  Арби  их  совсем
запугали, и меня тоже".


   Сегодня четверг, уроков не будет. Но сегодня учитель работает в  мэрии.
Он быстро проводит губкой по опухшему от сна лицу. Стоит ли бриться, да  и
к чему? Ботинок тоже не надо: в это время года тепло и в домашних  туфлях,
а если надеть еще сабо, то нечего бояться промочить  ноги.  Леона  ушла  к
мяснику. Он слушает, как стучат по черепице капли: дождевая вода заполнила
обе колеи и лужей разлилась поперек  дороги.  Когда  Леона  вернется,  она
первым делом спросит: "О чем ты думаешь?" И он ответит: "Ни о чем".
   Они ни разу не говорили о Гийу с того самого дня, когда  у  мельничного
колеса нашли два тела. В  тот  день  он  только  сказал:  "Мальчик  кончил
самоубийством, или это отец..." Но Леона пожала плечами: "Да что ты". И  с
тех пор они ни разу не произнесли его имя. Однако Леона отлично знает, что
маленький скелетик в пелерине и низко надвинутом на лоб  капюшоне  день  и
ночь блуждает по зданию школы, пробирается  он  и  на  школьный  двор,  но
никогда не играет с детьми... Леона ушла к мяснику. Робер Бордас входит  в
комнату Жан-Пьера, снимает  с  полки  "Таинственный  остров",  книга  сама
раскрывается все на той же странице: "И действительно, бедняга  чуть  было
не бросился в ручей,  отделявший  его  от  леса;  ноги  его  на  мгновение
напряглись, как пружины... Но сейчас же сделал шаг назад  и  опустился  на
землю. Слезы покатились из его глаз. "О, ты плачешь, -  воскликнул  Сайрес
Смит, - значит, ты снова стал человеком!" Господин Бордас присаживается на
кровать Жан-Пьера, держа на  коленях  открытую  толстую  книгу  в  красном
переплете. Гийу... Сознание медленно созревало в этом  хилом  тельце.  Ах,
как чудесно было бы помочь ему вырваться наружу! Быть может, для  этого-то
труда  и  явился  на  землю  Робер  Бордас.  В  Эколь  Нормаль   один   из
преподавателей   объяснял   студентам   происхождение   слова   "учитель",
"наставник", "instituteur". Учитель - тот, кто наставляет, тот, кто  учит,
тот, кто пробуждает человеческое в человеке, -  какое  же  это  прекрасное
слово! Может быть, на его пути встретятся еще  такие,  как  Гийу.  И  ради
ребенка, смерть которого он не предотвратил, он ни в чем не  откажет  тем,
кто придет к нему. Но ни один из них не будет  этим  маленьким  мальчиком,
умершим потому, что господин Бордас пригрел его как-то вечером,  а  наутро
выгнал, словно бродячего пса, которого впускают в дом лишь на минуту... Он
возвратил его тьме, и тьма навеки поглотила ребенка. Но тьма ли  это?  Его
взгляд  скользит  поверх  книг,  поверх  стен,  поверх  черепичной  крыши,
Млечного Пути, созвездий зимнего неба и ищет, ищет царство  духа,  оттуда,
быть может, ребенок, обретший вечную  жизнь,  смотрит  на  него,  Бордаса,
видит, как по его щеке, поросшей черной щетиной, ползет слеза, которую  он
забыл вытереть.
   Весной травы заполонили все кладбище. Заброшенные могилы вновь  заросли
чертополохом, и мох так густо одел могильные плиты, что  нельзя  разобрать
надгробных эпитафий. С тех пор как господин Галеас взял своего мальчика за
руку  и  решил  разделить  с  ним  вечный  сон,  некому  больше  в   Сернэ
позаботиться о мертвецах.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0927 сек.