Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Евгений Иванович Носов. - И уплывают пароходы, и остаются берега

Скачать Евгений Иванович Носов. - И уплывают пароходы, и остаются берега

  3

 Обитал Савоня на одном из островов Малой Онеги. Места  те, и теперь еще
привольные - лесные, с укосистыми опушками, с рыбными лудами, в послевоенные
годы, однако,  поизредились  жителями.  Самый  кряж, основа  всему,  мужики,
остался  в большинстве своем лежать на обширных  и безвестных военных полях,
старики повымирали, редко какой еще торчит трухлявым пнем, молодые же начали
сбиваться  от  островной  затворной  жизни  куда  пошумней, поинтересней:  в
Мурманск,  Петрозаводск,  иные  и   того  дальше.   "На  островах  любо,  да
безденежно,- говаривал, смеясь, Савоня.- Я бы  и то утопал куда ни  есть, да
поранетая нога раздогону не дала.  А  че? На топор  я шибко востер  да ловок
был. Где  хошь  подвинулись, место  ослобонили  б... А  теперь и не  к  чему
бежать, жисть прошла. И так ладно".
 Теперь  уже не многие помнят, как на троицу  сорок  четвертого об  двух
костылях,  с тощим вещмешком за плечами, в котором погромыхивали два кирпича
ячневого  концентрата, кисет сэкономленного пиленого госпитального сахару да
топор,  выменянный у одного дедка в Ярославле,  где  пребывал на  излечении,
Савоня сошел на отчий берег.
 Жена  Ульяна  и подросшие ребятишки ударились  было в рев, но Савоня от
слезы удержался, а, наоборот, что-то сбалагурил и  притопнул костылями: "Али
и  вовсе  негожий,  ревете,  дуры! На  войне  и промеж глаз  попадает..."  И
выкладывая  скудный  гостинец,  прищелкнул  ногтем  по  топору,  по  широкой
захватистой пятке, показал звон: "Глядите-ко, с медалями".
 В те времена на острове еще держался кое-какой нестандартный народишко,
а за ним числилась прежняя довоенная колхозная бригада. Савоня, как недавний
солдат,  назначенный бригадиром,  а заодно и управителем острова,  самолично
взялся  рубить овчарную  под  шубных  овец, которых на  острове пока еще  не
имелось,  но коих  предписано  было разводить,  чтобы  за деревней значилась
общественная забота. Зиму валил он лес, весну и лето с двумя стариками тесал
запасенные  бревна  на стояки  и простенки,  а следующую  весну приступил  к
поставу.  Но  пока вязал  первые венцы, один старец по слепу сбрушил долотом
себе руку, другой и вовсе помер -  от подъема ли тяжелого, а может, и сам по
себе  от ветхости. Мужской  замены  им не нашлось, и Савоня занарядил на эту
работу всех учтенных баб и свою жену Ульяну. Еще с год проканителились они с
овчарней, с одного боку даже дотянули до стропил, но  тем временем разводить
шубных  овец  на острове отменили, посчитали делом невыгодным, а дали задачу
гнуть обозные дуги, заготавливать кровельную щепу,  вязать метлы, а заодно и
запасать грибы. Но и эту нетрудную подать справлять уже было некому, так как
остров  к этому времени и вовсе обезлюдел. Подросший было  табунок  девок  и
ребят как-то незаметно разлетелся: кого подобрали в армию, кто подался в ФЗО
и леспромхозы, а кто и самовольно улепетнул в неизвестные  места без справок
и Савониных полномочий.  Савонины  сыновья тоже  не засиделись:  один ушел в
армию,  во  флот,  другой -  по  набору  на  фабричное  обучение.  Незаметно
поднялась  и последняя девка  Анастасея,  завздыхала и  тоже  запросилась из
дому. Прикинул Савоня женихов  в  деревне  - никого, примерялся  к соседнему
острову,  и там  тоже, выходило,  ни  единого.  Может,  в  каких деревнях на
материке  и были, да  не  искать  ветра в поле, и  отпустил  с  миром девку,
собрали с Ульяной ей подорожный сундучок. "Я как царь без царства,- разводил
руками Савоня по поводу своего бригадирства.- Власть дадена, а судить-рядить
некого. Во дела!"
 Лет  десять уже тому, как остыла  на ряпушной путине Ульяна. Обхаживала
ее по прежнему обычаю местная лекарка бабка Марья, отпаивала травами, что-то
нашептывала в подпечье. Но Ульяне становилось все хуже и  хуже. Следовало бы
вызвать настоящего лекаря, да ведь  какие на острове  телефоны? Мотора об ту
пору  и то ни у кого не было, чтобы сесть да на моторке слетать за доктором.
Одно слово - остров...
 Хотел  было  самолично  везти  Ульяну  в  неближнюю больницу,  но  бабы
всполошились,  отсоветовали:  куда,  мол,  по   такой  невзгоде,   затрясет,
заболтает на  волнах, вконец застудится. Да вскоре и попрощалась бескровными
губами, отошла...
 На другой  день гроб,  сбитый из отодранных  на  повети досок, несли на
островной погост все наличные жители  деревни, так что позади  никто не шел,
не  голосил,   некому   было.   Передние   углы  поддерживали  две  Ульяновы
одногодки-соприятельницы, безмужние солдатки, сзади домовину подпирали бабка
Марья и он сам, благо, что легка была покойница,  в  половину прежнего. Шел,
ничего   не   видя,  невпопад  тычась   скрипучим  костылем   в   неезженую,
затравяневшую  дорогу.  За его спиной шлепался, тянул к земле  заткнутый  за
пояс ярославский топор, который прихватил заколотить могильные гвозди.
 Хмурым небом низко  летели журавли, вскрикивали прощально. За проливом,
на соседнем острове меж сизой  ратью ельника  проступали пожелтевшие березы.
Онега, предзимне темнея,  валко ходила  меж  островами.  А здесь, на берегу,
пустынно  немела деревенская улица. Не гомонили на ней, как  прежде, мальцы,
не тюкали топоры у поленниц.
 Савоня, потерянно  возвращаясь  с  кладбища,  проковылял вдоль  посада,
постоял   в  онемелом  бездумье  середь  дороги,  свернул  в  прогон   между
заколоченными  избами.  Костылем  задел  вымахавший  на  тропе  можжевеловый
кустик, чуть было не упал и, неприязненно удивившись побегу, хватил под него
топором. Через несколько шагов встретил малолетнюю елку, рубанул и ее. Кинул
взгляд на огороды, на сенные деляны, а там  полно колючей молоди.  И уже  не
запихивая топор за опояску,  а держа его наизготовку, запрыгал  по пустырям,
ударился  валить  направо  и налево  наседавший на  деревню лес.  Рубился со
злостью, с  матюками,  в кровь изодрал руки, где-то потерял шапку - будто на
Куликовом поле.
 Шедшая   к  Савоне  поприбрать  в  дому  после  покойницы  бабка  Марья
остановилась, оперлась на клюку, уставилась на странное дело.
 -  Ушла  жисть,  так  чего уж... Ты б, воитель, сплавал-то, коль делать
неча,  в  Типиницы  да  привез  бы  мне карасину. А то  зима заходит, вослеп
насидишься.
 Зимы в Заонежье долги  и глухи. Трещат на морозе  избы, метет  проливом
поземка,  застит  соседние  заиндевелые  острова.  День  брезжит   невнятно,
размыто, и уже часу в третьем ползут из запечья вкрадчивые сумерки. А в пять
окно уже  кромешно темно:  к  нему  припала  и пристально и  одуряюще тягуче
глядится немая онежская  ночь. Ни  пароходного вскрика, ни заезжего  гостя -
мертво до самой весны,  пока не сломается лед. Долгой,  как  век, показалась
Савоне  та зима без Ульяны, некому слова сказать.  Отлежал все  бока в немом
коротанье,  порос бородой и, едва дотерпев до чистой воды,  наладил парус  и
укатил к пристаням, на люди. Корабли подваливали к погосту, большие и малые,
трубили  на все  лады, сходни  муравьино кишели приезжим  народом  -  другая
земля!  Была при Савоне  скопленная  пенсия,  всю спустил до копейки. Угощал
каких-то матросов, механиков,  неизвестно откуда взявшихся земляков,  кричал
кому-то, обнимая: "Ты  мне друг али нет? Друг, говори? Тади достань мотор на
лодку. Нету мне никакой жизни без нево. А иконку - это пожалуйста, это я для
тебя  доставлю,  раз  интересуешься.  Это  пустое".  И  стукнув  кулаком  по
ресторанной столешнице, заводил ломким дребезжащим голоском:

 Какая на сердце кручина,
 Скажи, тебя кто огорчил...

 Зачастил Савоня к погосту, а  заодно то иконку  с собой  прихватит,  то
старый рушник, то  туясок обветшалый. Спрашивают люди,  почему ж не уважить?
За ценой не стоял, больше дорожил компанией, застольной беседой. "У нас этой
истории  навалом,-  говорил  он.-  Сколь времен  копилось,  дак..."  Сначала
подбирал всякую рухлядь в собственном  дому, а когда  запасы поиссякли, стал
заглядывать в чужие  брошенные хоромины, покинутые со всем обиходным скарбом
- с горшками в печах и святыми угодниками по красным углам.
 Этот никчемный товаришко разбирали у него на удивление бойко.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.042 сек.