Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Александр Рубан. - Сон войны

Скачать Александр Рубан. - Сон войны

7

   ...Не помню, сколько дней мы с Симой не просыхали, и не знаю, что в эти
дни происходило снаружи. Видимо,  кто-то  действительно  взялся  разрешить
возникшие у нас затруднения - и, видимо,  преуспел.  Потому  что  однажды,
проснувшись в темном купе, я долго слушал перестук колес, Симин заливистый
храп и Танечкины всхлипывания сквозь сон.
   Мне казалось,  что  я  знаю,  почему  она  всхлипывает  -  надо  только
напрячься  как  следует,  и  я  сразу  вспомню...  Вспоминалась  почему-то
братская могила, на которую Танечка за  неимением  живых  цветов  принесла
бумажные, скрученные из салфеток, а мы с Симой - бутылку спирта и стаканы.
Почти в самом конце списка на полупрозрачном желтоватом могильном камне мы
отыскали строчку:
   "Хлява О.С., ген.сержант".
   Перед ним в списке был "Тунг-Томбо, гв.капрал", а после  него  -  "Юрич
А.В., инж.-поручик" и "Яа-Нгуги, гв.копейщик".
   - Нас, Петрович, эта война не касается, - говорил Сима мне уже в  купе,
суя стакан.
   - Никаким боком!.. - соглашался я и все отпихивал надоевший спирт.
   Танечка была здесь же и почему-то тоже хотела,  чтобы  я  выпил,  но  я
больше  не  мог.  А  Олега  не  было,  и  некому  было  защитить  меня  от
распоясавшегося алкаша.
   - А вот Хлявы коснулась, - наставительно говорил Сима.  И  снова  совал
мне стакан. - Крепко коснулась.  И  вроде  как  из-за  нас.  Жалко  Хляву,
Петрович?
   - Жалко, - кивал я и опять отпихивал.
   - И мне жалко. Давай, Петрович. За Хляву. Надо, пойми!
   И он почти силой влил в меня полстакана спирта.
   - А теперь спи, Петрович! - приказал он, когда я, давясь Икотой,  запил
спирт стаканом чего-то сладкого, теплого, препротивного. - Крепко  спи,  -
повторил он. - Надо, Петрович...
   Но я еще долго не мог уснуть, икая  и  пытаясь  вникнуть  в  смысл  его
беседы с Танечкой - что-то про дурдома, которые не лучше и  не  хуже  один
другого, а просто разные, но свой дурдом роднее... А Олега все не  было  и
не предвиделось,  и  почему-то  это  было  правильно.  Танечка  плакала  и
соглашалась: правильно, мол, - но все равно плакала. Так я и уснул под  ее
плач, а проснулся под всхлипывания.
   Было темно, стучали колеса, храпел Сима. Танечка всхлипывала во сне.  Я
вытянул руку к окну  и  ощутил  пальцами  стекло.  Значит,  окно  было  не
зашторено. За окном была наконец-то ночь, и мы наконец-то куда-то ехали...
   В следующий раз я проснулся при свете дня. Поезд стоял.  Через  оконное
стекло проникали высокое солнце и станционные  шумы.  Кое-как  я  встал  и
выглянул в окно... Мы стояли на  втором  или  на  третьем  пути:  какой-то
состав загораживал от нас станцию. В  просвете  между  вагонами  мне  была
видна часть  вокзального  фронтона  с  буквами  "ИРЮК"  -  Бирюково,  надо
полагать. Слава Богу. Я почти что дома. Скоро пересадка в Тайге, и еще три
часа от Тайги... Надо привести себя в порядок - и побыстрее.
   С треском откатилась дверь,  и  Сима,  пыхтя,  втащил  в  купе  ящик...
бренди, а Танечка внесла свою болоньевую сумку. Полную. Олега  с  ними  не
было.
   Я сел.
   - Проснулся, Петрович? - спросил Сима и  осторожно  поставил  ящик  под
стол. Ящик был полон, поверх него лежали еще три бутылки.  (С  ума  сойти.
Откуда столько денег?)
   Танечка опустила сумку на пол и села в свой  угол.  Глаза  у  нее  были
красные,  лицо  какое-то  усталое,  всему   покорное,   а   блузка   опять
расстегнута. Перехватив мой взгляд, Танечка повела плечом, но  застегивать
блузку не стала.
   Сима упал на полку рядом со мной, обтер потное  лицо  рукавом  свитера,
потянулся к ящику.
   - Танюха, давай закусь!
   - Может, не надо? - спросила Танечка. - Глупость какая-то.
   - Танюха, я тебе уже объяснял: это единственный способ! Молодой меня не
слушал - и где теперь молодой? Где лысый с пацаном?..
   - Мальчик в поезде, - возразила Танечка.  -  В  пятом  купе,  у  Ядвиги
Остаповны. Едет, хотя и не пьет...
   - Он  пацан,  ему  еще  ни  один  дурдом  не  родной!  Вот  вырастет  и
определится - как папаня его  определился...  Ты  на  него,  Петрович,  не
смотри, а наливай и пей.  Тебе  надо.  Для  поправки...  Мы  тоже  сначала
поправимся, а потом все вместе начнем квасить по-настоящему. До опупения.
   - Поправиться надо... - проговорил я (сипло, как  Сима  давеча),  -  но
квасить я не буду. Мне в Тайге выходить.
   - В какой? - спросил Сима, садясь и дуя в стаканы.
   - Станция так называется - Тайга, - пояснил я.
   - Это я просек. На какой  станции  Тайге  ты  выходишь?  Или  тебе  это
похрен? Извини, Танюха.
   - Он еще не знает, - сказала Танечка. -  И  не  поверит,  пока  сам  не
увидит.
   - Что я должен увидеть? - Мне опять стало нехорошо.  -  Чему  поверить?
И... где Олег?
   Они молчали.
   Я снова сунулся к окну. Буквы "ИРЮК" никуда не делись.
   - Это Бирюкове, - сказал я не очень уверенно. - Или нет?
   -  Бирюкове,  Бирюкове,  -  ответил  Сима.  -  Давай  закусь,   Танюха.
Поправимся, и пусть Петрович погуляет. Недолго.
   - Гончие псы... - выговорил я, как выругался, и сел.
   - Во-во, - согласился Сима и расплескал на два пальца  по  стаканам.  -
Начинаешь сечь, Петрович.
   В Танечкиной сумке были вареные яйца и черствый хлеб. Я точно знал, что
они в меня не полезут, но после бренди - полезли...
   А потом я пошел гулять. Ненадолго.
   Бирюкове было как Бирюкове, только памятник Ленину снова стоял на своем
месте.  И  кумачовых  лозунгов  на  фасадах  не  убавилось,  а,  наоборот,
прибавилось. Тексты были обычные, хотя и  забытые,  но  среди  них  такой:
"Руки прочь от Советского Афганистана!". Гм.
   Бренди продавался в киоске на перроне, и  бутылка  стоила  семь  рублей
тридцать две копейки. Вареные яйца по тринадцать  копеек  и  хлеб  (больше
ничего) были в другом киоске, рядом. К обоим киоскам толпились очереди.  В
обеих очередях было много знакомых лиц: все  те,  надо  полагать,  у  кого
нашлись доперестроечные трешки (пятерки, рубли, десятки - словом, мелочь).
   Возле киоска "Союзпечати" я задержался подольше, всматриваясь  в  даты.
Год, месяц, число - все совпадало... Правда, несколько дней мы  проторчали
у столба N_214, значит, сегодня должно быть не 21 октября, а, как минимум,
25. Но на вокзалах газеты случаются и недельной давности... Газеты, как  и
кумачовые лозунги, тоже были почти забытые. На самом виду лежали "Правда",
"Советская Сибирь" и "Луч коммунизма" (последняя - орган  Бирюковского  ГК
КПСС). Соответственно три копейки, две и одна. У меня копеек не  было.  Ни
одной. Давно.
   Журналы  тоже  были  еще  те  -  лишь   один   незнакомый:   "Советский
Афганистан", общественно-политическое и художественное издание ЦК КПАф. 30
копеек. Я пошарил по карманам. Ни единой трешки не завалялось, я все отдал
Симе.
   Тогда я пошел  на  хитрость  и  спросил  киоскершу:  можно  ли  сначала
полистать  журнал,  а  то  вдруг  скучный?  Оказалось,   что   можно.   Из
осторожности я сначала попросил "Иностранную  литературу".  Она-таки  была
скучна, и ничего в ней не было, кроме двух романов с продолжением (один  с
сербского, другой с  хинди)  да  какой-то  казенной  литературной  ругани.
Ругали Рушди и Лема (почему-то в  одной  статье)  и  между  делом  срывали
покровы  с  леди  Тетчер.  Вернув  "Иностранку",  я  осмелился   попросить
"Советский Афганистан" и в  содержании  сразу  набрел  на  известное  имя:
Евг.Евтушенко. "Полтергейст". Поэма. Стр.47.
   Я открыл сорок седьмую страницу.
   Поэма была о том, как  из  Афганистана  изгоняли  "духов",  но  главным
образом о трагической (потому что взаимной)  любви  советского  солдата  к
сестре моджахеда. Помнится, кто-то уже писал что-то похожее...  Правда,  у
Вильяма не было концовки с таким двойственным - если вчитаться -  смыслом,
но ведь и под асфальтовый каток Вильям не попадал, не было в средневековой
Англии асфальтовых катков...
   Сима прав, подумал я,  закрывая  журнал.  Это  не  наш  дурдом.  У  нас
веселее.
   Правда, цены!
   Я вернул киоскерше "Советский Афганистан" и опять пошарил по  карманам,
даже разодрал слипшийся и ссохшийся правый. Тщета...  Киоскерша  понимающе
усмехнулась. Я тоже усмехнулся, печально развел руками и пошел прочь.
   К нам в купе, когда я вернулся, было не протолкнуться - там имело место
представительское совещание всех  эфирнувшихся  черт  знает  куда,  но  не
возжелавших в этом черт знает где оставаться.
   - Всем ясно, старики? - говорил Сима. -  Повторяю  главное  час  "Ч"  -
двенадцать ноль-ноль  по  вокзальным.  До  того  осматриваемся,  гуляем  и
запасаем пузыри. В час "Ч" все, кто хочет вернуться, сидят  по  вагонам  и
начинают квасить. До опупения! Чтобы ни тяти, ни  мамы!  Кто  не  хочет  -
пускай забирает манатки и остается. За трезвость поборемся потом, в  своем
дурдоме, а пока что надо выбраться из этого... Так. Еще. Тут кто-то  вякал
за Академию Наук. Она в этом дурдоме, конечно, есть, потому  что  ни  один
дурдом без нее не обходится. Но и дурдомы в этом дурдоме тоже есть. И куда
вы раньше попадете - в Академию, или в  дурдом  -  я  не  знаю.  Так  что,
решайте сами. Но в тринадцать ноль-ноль я пройду по  вагонам  -  не  один,
конечно. И всем несознательным помогу собрать манатки...  Тебя,  Академия,
это особенно касается. Я понимаю, что у тебя печень. Но ты же решай!  Твоя
печень - или пятьсот человек! Если печень дороже, оставайся и лечи здесь.
   Удивительно, как они сумели разместиться в нашем купе. Их было  десятка
полтора, Симиных эмиссаров. И почти никого я не знал, хотя  лица,  конечно
же, примелькались. Когда убрался последний (хватающийся за  печень,  но  с
победившим осознанием необходимости на остроносом, несмотря на  опухлость,
лице), я вошел в купе и сел на свою полку.
   - А, Петрович! - сказал Сима, увидев меня. - Посмотрел?
   - Посмотрел, - ответил я. - И послушал. Не понимаю,  каким  образом  вы
намерены...
   Сима задвинул дверь:
   - Все просто, Петрович, - сказал он. - Тут народ ушлый, догадался, кого
надо выпихнуть, чтобы остальные доехали. Всех, у кого ранения - раз,  кому
закон о войне понравился - два, кто на инородцев косится  -  три!  Молодой
собой пожертвовал, чтобы Танюха доехала. Дурак... А вот лысого  выпихнули.
И тебя, Петрович, хотели выпихнуть, еле я  отмахался.  Я  уже  тогда  стал
просекать, что в этом, - он пощелкал ногтем по горлу, - что-то есть... Ну,
и подтвердилось.
   - Значит, все-таки параллельные пространства, - проговорил я.  -  Но  -
как? Что нас туда занесло? То есть, сюда...
   - Этого я, Петрович, не знаю. Может, гончие  псы,  может,  дисковод  со
щупальцами...
   - Дискоид.
   - Пускай дискоид, - согласился Сима. - Неважно... А только  все  мы,  в
душе, хотели бежать из нашего дурдома. Дискоид или, там, гроза, или гончие
псы - это веревка. Нам ее бросили, чтобы через  стену  перелезть.  Желание
было, веревка была, перелезли.  Но  куда  попадет  человек,  убежавший  из
дурдома? В дурдом! И хорошо, если обратно в свой... Сечешь?
   - Аналогия предельно ясна... - Я усмехнулся. - Но при чем тут алкоголь?
   - Не  знаю,  -  честно  ответил  Сима.  -  Но  это  вроде  как  мертвым
прикинуться: не дышать и в четверть глаза сечь. Пускай,  мол,  таскают  по
всем дурдомам: "Ваши трупы? Не ваши трупы?".  Оживем  -  скрутят,  у  себя
оставят, не оживем - дальше пошлют. Главное, свой дурдом  не  прозевать...
Так что, будем квасить, Петрович.
   - А кто будет "сечь"?
   - Я.
   Возразить было нечего. Но вдруг подумалось, что и в  этом  параллельном
мире (дурдоме, как их называет Сима) есть,  наверное,  Мара,  есть  Тимка.
Почти не отличимые от тех, в моем... параллельном мире.  Можно  позвонить.
Можно просто сесть на какой-нибудь другой поезд, доехать зайцем... И  что?
Выяснять отношения с другим Фомой Петровичем Неверовым,  не  отличимым  от
меня, - кто из нас лишний? Бред. Фантастика... Будем квасить.
   - Будем квасить, - сказал я и потянулся к бутылке.
   - Не сразу, Петрович! - Сима опередил меня и убрал бутылку подальше.  -
Побереги силы до часа "Ч". Надо со всеми.
   Действительно...
   Мы замолчали.
   За сорок  минут  до  часа  "Ч"  к  Симе  начали  поступать  доклады  от
эмиссаров, и в течение следующих десяти минут в купе было  ни  продохнуть,
ни протолкнуться.  Доклады  обнадеживали.  Пассажирские  массы  восприняли
Симин способ путешествия через параллельные миры не без юмора,  но  других
способов просто не видели. Только считанные единицы решили остаться  здесь
и уже собрали манатки.
   Наконец,  Сима  посмотрел  на  часы  и  расплескал  "Слънчев  Бряг"  по
стаканам. До краев.
   - Сдвинули! - скомандовал он.
   Прежде чем "сдвинуть", я посмотрел на  Танечку.  С  полным  стаканом  в
одной руке и с очищенным яичком в другой, Танечка была очень серьезна. Как
жрица у алтаря.
   - За тех, кого мы любим... - сказал я,  глядя  в  Танечкины  колдовские
глаза (и подумал: "Мара... И Тимка").
   Она кивнула.
   Сима тоже кивнул.
   Мы сдвинули.
   И сдвигали еще много раз, а сколько, не помню... Но однажды Сима потряс
меня за плечо и сказал:
   - Приехали, Петрович! Наш дурдом!

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0441 сек.