Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Лирика

Марк Харитонов - Способ существования

Скачать Марк Харитонов - Способ существования

    
                                    Поколение

   Я поздно осознал свою принадлежность к поколению,  даже как бы соп-
ротивлялся чувству этой принадлежности,  как сопротивлялся духу време-
ни, моде. В этом сопротивлении есть, наверно, что-то "неблагочестивое"
(слово,  которым  Томас Манн обозначал позицию священнослужителей,  не
откликавшихся на потребность времени в религиозном обновлении).  Впро-
чем,  время само, помимо моего желания, лепило и лепит меня, мой образ
мира.
   Поколение - это, между прочим, те, чье сердце откликнется на песен-
ки  Утесова или Шульженко,  для кого "Под звездами балканскими" или "В
лесу прифронтовом" пахнут воспоминаниями,  талым  снегом,  керосиновой
лампой,  вкусом лекарств, первой влюбленностью. Любители нынешних пев-
цов и ансамблей поймут друг друга через много лет лучше, чем я их.
   Или вот это:  в 1946 - 1947 годах мальчишки начинали  во  множестве
болеть за "Динамо",  самую популярную - после сенсационных гастролей в
Англии - футбольную команду; годом позже - за ЦДКА. Болельщиков "Спар-
така"  и  "Торпедо"  среди моих одноклассников были единицы,  их время
пришло еще лет через пять.  По этой примете можно определять  если  не
возраст, то болельщицкий стаж.
   Я помню, как впервые услышал о баскетболе, - в Белоруссии, в город-
ке Добруш,  куда моего отца послали после войны работать  на  бумажную
фабрику. Приятель Марик Веберов, сын портного, приехал из большого го-
рода - из Гомеля и рассказывал про необычную игру, где мяч забрасывают
в корзину, висящую на столбе. Я мог понять все, кроме одной подробнос-
ти: почему у этой корзины не было дна? Уж если забросили - так чтоб не
вываливалось, чтоб видно было.
   В волейбол у нас уже играли, а баскетбола не видели никогда.
   Я помню  фантастические рассказы про телевидение.  В одном из таких
рассказов человек заметил,  что за ним следят с помощью телевидения, и
разбил  подглядывающий объектив.  Представление об этом объективе (или
экране) было неожиданным,  мне казалось, что телевидение - это способ-
ность видеть на расстоянии как-то просто так...  не знаю. О приборах я
не думал.
   (Дивный сон о книге с движущимися картинками - он обернулся  нынеш-
ним ящиком.)
   Как будут вспоминать мои дети свой нынешний дом - с телевизором, но
без закутков,  чердаков,  чуланов,  крылечек? Квартиру без печки, окна
без морозных узоров на стеклах, без ваты и обломков елочных шаров меж-
ду рамами? Воздушные шары, уже не способные взлетать, - когда-то пред-
мет восторгов и переживаний, тема фольклора и поэзии. "Девочка плачет:
шарик улетел".  Теперь это из кино - почему-то нынешние шары у нас  не
летают.
   Может быть,  какое-то  следующее  поколение,  поколение бескнижной,
электронно-компьютерной цивилизации уже вообще не сможет  нас  понять.
Да мы будем ему и не очень интересны.
   Возможно, наше поколение останется последним, которое пережило вой-
ну и застало конечную фазу кровавой диктатуры.
   Помните, сверстники,  как прятались в бомбоубежище,  как по военным
московским  улицам  женщины  вели огромные колбасы-баллоны с газом для
аэростатов воздушного заграждения? Этих аэростатов было много в вечер-
нем небе над химзаводом имени Карпова.  Помните газеты,  которыми были
оклеены стены?  Те, что над кроватью, читаны-перечитаны, прямо и вверх
ногами:  поздравления товарищу Сталину с 70-летием,  речь товарища Вы-
шинского на Генеральной ассамблее ООН,  военные действия в Корее, фут-
больный матч "Динамо" - ЦДКА - здесь нижний край был оборван, открыва-
лась грязно-желтая, в клопиных точках, фанера... с каким же счетом за-
кончился матч?..
   Помните хлебные карточки,  очереди,  хлеб с довесками? Как-то Марик
Веберов, придя ко мне, упал в обморок - от голода. Мы-то сами не голо-
дали.
   Я помню,  как к нашему дому приходили нищие - не те нищие,  которых
встретишь теперь в электричке,  пухлые от запоя инвалиды, а настоящие,
они благодарили за горбушку хлеба;  я видел, как они потом перебирали,
вынув из мешка,  черствые,  заплесневелые сухари.  Это была  настоящая
нужда,  настоящий голод. Иногда находилось для них и что-нибудь из ве-
щей.  Остаток рубахи,  тряпицу,  годную к употреблению,  - все брали с
благодарностью. Слава Богу, теперь не побираются ради куска.
   В Добруше был лагерь для военнопленных немцев, их водили на работы.
Они раскрасили фабричную Доску почета под мрамор - не отличишь от нас-
тоящего  - и,  как рассказывали,  умели делать замечательные кольца из
тюбиков для зубной пасты. Я иногда смотрел, как они под охраной играли
в футбол на фабричном стадионе.  Это была потеха:  стукнет по мячу - и
сам падает. От слабости, как я понял потом. Однажды я столкнулся с ни-
ми  по  пути  из магазина,  где только что выстоял с карточками долгую
очередь за хлебом.  Группу вела низкорослая женщина с винтовкой, плен-
ные  шли  нестройной толпой,  и такой у них был жалкий вид,  что помню
свою презрительную мальчишескую мысль: "Вояки! А весь мир покорить хо-
тели!" Один, поравнявшись со мной, жалобно попросил: "Брот, брот! Хле-
ба!" И я ему кинул маленький довесочек.
   Я-то под немцами не жил,  враги были для меня абстракцией,  и нена-
висть к ним была отвлеченной.
   А несколько лет спустя на станции Лосиноостровская,  куда мы к тому
времени переселились, я видел других заключенных: на путях остановился
состав с зарешеченными товарными вагонами.  Из-за решеток смотрели ли-
ца, и я смотрел на них с любопытством. Преступники. Уголовники. Предс-
тавление об иных заключенных тех лет в моем сознании отсутствовало на-
чисто - родители сумели отгородить меня от этого знания.  Сейчас  даже
удивительно, как это удалось - им, школе, обществу.
   Наша ностальгия  по детству отравлена нечистой совестью.  Когда мои
сверстники, а тем более люди постарше перебирают сладостные московские
впечатления  о первом послевоенном мороженом или о "микояновских" тво-
рожках в лубяных коробках,  пионерские восторги и  мечты  о  полюсе  -
трудно теперь отвлечься от мысли, что в то же время, в те же дни, часы
и ночи почти по соседству люди страдали и умирали от пыток, истощения,
голода, издевательств.
   Я помню, как с удовольствием принял известие об аресте врачей. "Бе-
рия взялся за дело",  - сказал я,  мальчик, читавший газеты и знавший,
что Берия только что объединил под своей властью МГБ и МВД. Я не понял
тревоги мамы - она только покачала головой и проговорила:  "Что теперь
будет?"
   Мне было  пятнадцать с небольшим,  и я мог бы сказать с полным пра-
вом,  что ничего не знал,  ничего не понимал.  Даже в семьях, где были
арестованные,  ухитрялись держать детей в неведении. В каком же смысле
можно говорить сейчас о своей вине,  об ответственности  поколения  за
происходившее при нас?
   Ссылка на  неведение  в таком возрасте вряд ли может все объяснить.
Чтобы настолько ничего не замечать и ни о чем не  задумываться,  нужны
были какие-то личные качества:  несмелость ума,  податливость совести,
бессердечность,  жестокость, трусость; тут уж не отвертеться. Разве не
бессердечным (по меньшей мере) было мое удовлетворение арестом врачей?
И постыдней незнания - что при виде арестантов не шевельнулось у  меня
ни жалости, ни сочувствия; любопытство, с каким я на них смотрел, было
холодным,  отчасти брезгливым;  было жестокое  чувство  справедливости
происходящего и своего превосходства: я-то был не преступник.
   Не говорю  о старших своих современниках,  которым стоило бы глубже
копнуть подоплеку бесспорно имевшей место искренности и убежденной ве-
ры.  Не  говорю о варианте откровенной подлости,  лживости,  трусости,
шкурничества.  Но с какого-то возраста и наше детское алиби  перестает
срабатывать.
   Однажды ночью в нервном отделении Морозовской больницы, где я лежал
с туберкулезным менингитом,  поднялся необычный переполох, от которого
я проснулся. Мимо наших стеклянных боксов проносили новенького мальчи-
ка.  Его сопровождала мать,  молодая яркая дама,  и отец, особенно мне
запомнившийся:  очень маленький, в мундире серо-стального или мышиного
цвета,  с безжизненно-серым,  каким-то ночным при  свете  включившихся
ламп,  ничего не выражающим и в то же время пугающим лицом. Такое лицо
я видел единственный раз,  но потом не раз представлял его, когда слы-
шал о лицах ночных людей из МГБ.  Он был оттуда.  Мальчика срочно при-
везли с подозрением на серозный менингит.  Диагноз не подтвердился, на
другое утро его от нас перевели.  Все очень хвалили спокойствие и дос-
тоинство, с каким держалась наш дежурный врач Вера Васильевна.
   Это был 1949 год.  Я написал в больничную стенгазету стихи к 70-ле-
тию Сталина. Спасибо Вам, товарищ Сталин, за то, что каждый день и час
всегда Вы думаете и всегда заботитесь о нас.
   В соседнем боксе лежала тринадцатилетняя девочка,  больная  хореей.
Во  время  припадков  она  раздевалась догола - я смотрел на нее через
стеклянную перегородку,  на ее начавшую развиваться грудь, новое непо-
нятное любопытство томило меня...
   Но тут уже другая тема.
   1976-1988





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1269 сек.