Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Лирика

Марк Харитонов - Способ существования

Скачать Марк Харитонов - Способ существования

                                    Право на счастье

 

  Томас Манн с удовольствием приводил один эпизод из биографии Гете:
  "Гете вспоминает об английском экономисте и утилитаристе Бентаме  и
находит,  что "быть в его возрасте столь радикальным - просто верх бе-
зумия". Ему отвечают: "Если бы ваше превосходительство родились в Анг-
лии,  вы вряд ли избежали бы радикализма и роли борца со злоупотребле-
ниями". А Гете на это с мефистофельской миной: "За кого вы меня прини-
маете?  Я стал бы выискивать злоупотребления?  Я, который в Англии жил
бы за счет этих злоупотреблений?  Родись я в Англии,  я был бы богатым
герцогом,  или,  скорее,  епископом с годовым доходом в тридцать тысяч
фунтов стерлингов".  Прекрасно. Но если бы ему достался не главный вы-
игрыш, если бы он вытащил пустой номер? Ведь пустых номеров бесконечно
много! А Гете на это: "Дорогой мой, не всякий создан для большого уде-
ла. Неужели вы думаете, что я совершил бы такую глупость и взял пустой
билет?"
   Разумеется, это шутка.  Но только ли шутка? Не звучит ли в ней глу-
бокая  метафизическая уверенность,  что никогда и ни при каких обстоя-
тельствах он не мог бы родиться непривилегированным,  и в то же  время
не содержится ли в этой уверенности нечто вроде сознания свободы воли,
хотя и свободы,  стоящей за пределами личности?  Право,  не плохо! Ро-
диться голодающим революционером, сентиментальным идеалистом - вот что
он называет "глупостью"...  Раз существуют прирожденные заслуги,  зна-
чит, существует и прирожденная вина, и если глупо родиться на свет бо-
жий жалкой посредственностью,  бедняком или больным, то следовательно,
такой преступник подлежит наказанию,  - если не в эмпирическом, то уж,
конечно,  в метафизическом смысле... В этом "Что ж, погибайте!" заклю-
чена великая бессердечность; если же понятие "предназначение", с кото-
рым перекликается понятие метафизической  отверженности,  относится  к
понятиям христианским, то в нем христианство поворачивается к нам сво-
ей аристократической стороной..."
   И словно в ответ,  словно в противовес другую позицию провозглашал,
харкая чахоткой,  Белинский:  "Я не хочу счастья и даром, если не буду
спокоен за счет каждого из моих братьев по крови",  - то есть  счастья
всего человечества.
   За этим  восклицанием (искренность которого вне сомнений) - вся ис-
тория совестливых поисков и метаний русской литературы и русского  об-
щества:  за  ним  чувство интеллигентской вины перед "сеятелем нашим и
хранителем", и размышления Достоевского о невозможности, недопустимос-
ти  Фета во время лиссабонского землетрясения,  и хождение в народ,  и
стыд за привилегии ценой страданий других, и отказ от имения, и накли-
кивание революции - вплоть до повинной убежденности Блока в справедли-
вости и заслуженности потрясений и кар,  обрушившихся на  образованные
слои, до самоотверженности и жертвенности современного диссидентства.
   За этой нечаянной перекличкой - два противоположных типа духовной -
и возможно, природной - организации людей, два принципа самоощущения в
мире и обществе; отсюда же и разный подход к задачам искусства.
   Для писателя тут проблема, которой вполне могут не знать представи-
тели других профессий, ученые, например, или музыканты, или живописцы.
Писатель  - по самой природе словесного своего творчества - имеет дело
со всей противоречивой сложностью человеческой жизни,  в том числе об-
щественной; ему приходится быть голосом, а то и совестью других. Укло-
ниться от этой функции не так просто. Тут почва для драмы, заслуживаю-
щей внимания.
   Куда, в самом деле,  деваться человеку, сделавшему своей профессией
осмысление жизни,  от фундаментального,  неустранимого ее трагизма, от
сознания несовершенства сущего и неизбежности смерти?  От догадки, что
борьба с жизненной несправедливостью,  возможно, так же вечна и безыс-
ходна, как борьба с глупостью и природным неравенством?
   Именно развитая,  а  тем  более  выдающаяся личность по определению
оказывается обречена противостоять преобладающему потоку. Степень этой
несовместимости  с  окружением  может быть самой природой обострена до
болезненной крайности - вспомним хоть Кафку. Такую судьбу не выбирают,
как  не выбирают родителей или свое тело.  Господь создал этот инстру-
мент, чтобы мы заглянули через него в бездны того мира, который теперь
зовется его именем, - мира Кафки.
   Все так - и все оказывается не так, едва мы вглядимся в возможность
другого существования.
   "Почему ты считаешь,  что должна быть счастливой?" Пастернаку  этот
вопрос  Мандельштама  показался бы странным.  Человек предназначен для
счастья ("как птица для полета",  - тут же  приплетается  сомнительный
афоризм),  потому что само существование - счастье. Об этом - вся поэ-
зия Пастернака и вся его проза.
   Призвание искусства,  по его убеждению, - "выразить счастье сущест-
вования".  "Относил  ли он это только к своей поэзии?" - спросил я од-
нажды у Вяч.  Вс.  Иван нова.  "Как ни странно,  нет",  - отвечал он и
подтвердил  свои слова воспоминаниями о некоторых разговорах с поэтом,
цитатами из писем,  не знаю,  напечатанных ли; я могу сейчас воспроиз-
вести  по  памяти лишь общий их смысл.  Пастернак,  по словам Иванова,
считал, что вообще сущность поэзии - в разговоре о счастье; что "миро-
вая  скорбь"  у Лермонтова (которому посвящена "Сестра моя - жизнь") -
нечто наносное; он признавался, что долго не мог (или не хотел) писать
ни о чем страшн ном:  например,  о голоде, о ленинградской блокаде, об
ужасах войны и т.п. Сравнивать снежинки с крестами Варфоломеевской но-
чи, говорил он, можно лишь в относительно благополучные времена, когда
реальной Варфоломеевской ночи нет.  Блок мог писать  об  Апокалипсисе,
пока Апокалипсис не был реальностью.  К концу жизни что-то в этой пас-
тернаковской позиции, видимо, изменилось...
   Этот разговор привел мне на память одно размышление К.  Ясперса. Он
видел ограниченность Гете в его безоговорочном приятии мира,  в стрем-
лении как угодно сохранить равновесие с самим собой. "Нам ведомы ситу-
ации,  в  которых у нас уже не было желания читать Гете,  в которых мы
обращались к Шекспиру, к Библии, к Эсхилу, если вообще еще были в сос-
тоянии читать... Существуют границы человека, о которых Гете знает, но
перед которыми отступает... Было бы неверно сказать, что Гете не чувс-
твовал трагическое. Напротив. Но он ощущал опасность гибели, когда ре-
шался слишком близко подойти к этой границе.  Он знает о пропасти,  но
сам не хочет крушения, хочет жизнеосуществления, хочет космоса".
   Проблема станет, пожалуй, нагляднее и доступнее, если мы чуть прис-
пустимся с олимпийских высот. Назвать ли гетеанцем интеллектуала, про-
жившего  двенадцать  лет  при Гитлере без особого разлада с собой - не
признавая нацизма,  не причиняя зла другим, но и не терзаясь мыслями о
мучениках лагерей смерти,  чувством вины за бессильное молчание, - че-
ловека, не отказавшего себе в праве на независимость и уют среди общих
бедствий,  пусть даже и терпевшего неудобства, вплоть до голода и бом-
бежек, в одной из которых он мог, наконец, погибнуть?..
   Э, что переносить разговор на немецкую почву - разве что  для  наг-
лядности; это все наша проблематика, знакомая по собственной шкуре, не
изжитая до сих пор.  Каждый искал решения на свой лад,  и вряд ли кому
удавалось устроиться удобно, без потерь нравственных либо житейских.
   Все, что делает нам честь, не облегчает нашей жизни.
   Заметки о Гете, которые я привел несколькими страницами выше, Томас
Манн писал в 1922 году,  когда надеялся собственную жизнь до  старости
построить по гетевскому образцу. В дневнике 14.03.1934 года, вытолкну-
тый событиями на чужбину, он с гордостью и ностальгией вспоминает сло-
ва Готтфрида Бенна:  "Знаете ли вы дом Томаса Манна в Мюнхене?  В нем,
право же, есть что-то гетевское". И добавляет: "То, что я вытолкнут из
этого существования, - тяжкий сбой в моем жизненном стиле и судьбе". И
уже на борту трансатлантического парохода,  по пути в  Америку,  узнав
подробности Мюнхенского соглашения, "несомненно одной из самых постыд-
ных страниц истории",  Томас Манн записывает в дневнике 20.09.1938 го-
да:  "Отвернуться, отвернуться! Ограничиться областью личного и духов-
ного. Мне нужна душевная ясность и сознание своей привилегированности.
Бессильная ненависть не по мне".  Годом раньше он употребил то же сло-
во,  с нелегким сердцем включаясь в политическую борьбу антифашистской
эмиграции:  "Человек рождается для свободы и веселья, а не для этого".
"Сбоем в жизненном стиле и судьбе" представляется ему  сам  факт,  что
он, рожденный и предназначенный для другого, оказался изгнанником, оп-
позиционером.  Но уклониться от вызова судьбы, от этой пусть вынужден-
ной роли он считал уже недостойным.
   Не будем,  кстати,  забывать, что Гете вел речь лишь о привилегиро-
ванности социальной.  Не будем забывать,  что собственная жизнь  поэта
отнюдь не была безоблачной, что он испытал терзания, другим неведомые,
был близок к самоубийству. По Ясперсу, ограниченность Гете - оборотная
сторона  великого  его  достоинства:  глубоко загнав внутрь свой "опыт
трагического",  он пришел на этой основе к "несравненно широкой  чело-
вечности понимания", которая способна уравновесить, смягчить напряжен-
но-тревожное и трагически-болезненное состояние душ и умов,  характер-
ное для Европы ХХ века.
   Без такой опоры и равновесия нам всем трудно было бы держаться.
   Можно проникаться страданиями других, чтобы разделить их и, сочувс-
твуя,  уменьшить,  взять их часть на себя.  Но можно, не уменьшив и не
разделив чьего-то несчастья, привнести счастья в общую жизнь.
   Я снова думаю о Пастернаке.  По воспоминаниям А. Эфрон, он чувство-
вал себя виноватым потому, что "с ним не случилось того, что со мной".
(Тут он был противоположен тем, кто чувствовал на себе вину за то, что
с другими это случилось.) "Его доброта была лишь  высшей  формой  эго-
центризма; ему, доброму, жилось легче, работалось лучше, спалось креп-
че... Это он сам знал и сам об этом говорил".
   Пусть так.  Но какое благо для всех нас, что был человек, умевший в
этой  жизни помнить и напоминать нам о счастье существования,  учивший
нас ему,  подтверждавший,  что поиск смысла, опоры, гармонии, красоты,
надежды вопреки всему не так уж наивен и обречен;  доказательство тому
- само существование этого мира, который на чем-то все-таки держится и
не допускает себя до саморазрушения.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0409 сек.