Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Лирика

Марк Харитонов - Способ существования

Скачать Марк Харитонов - Способ существования

    
                                     Родство
                                    О родстве

   Я не знаю у себя никого дальше деда, Иосифа Абрамовича. Отец же мой
о своем деде ничего толком сообщить не мог.
   С некоторых пор стало модно восстанавливать свою  родословную,  ис-
кать в ней корни, культурную и жизненную основу. Но это ведь лишь одна
из возможностей самочувствия в мире. Есть другие.
   Достоевский не зря стал писать о "случайных" семьях  -  семьях  без
родословной. Выходцы из таких семей начинали играть все большую роль в
тогдашней жизни.  (Про наше время и наши обстоятельства разговор  осо-
бый.) Не знал своей родословной Эразм Роттердамский,  один из тех, чьи
корни,  чья кровь - в мировой культуре. Может, таким людям не случайно
открывается какой-то новый взгляд на мир.
   Дед был местечковым юристом в Уланове под Винницей.  Что это значи-
ло? Он был грамотный, писал по-русски и составлял для окрестных обыва-
телей  и крестьян необходимые бумаги,  жалобы,  ходатайства,  выступал
третейским судьей.  Платили за это обычно не деньгами, а приносили кто
яичек, кто курицу.
   Я помню его:  с седенькой бородкой лопаточкой...  но, возможно, тут
память уже подменяют фотографии.  Помню,  как он набивал табаком папи-
росные  гильзы при помощи специального никелированного приспособления;
я ему помогал. Помню, как он провожал меня в школу. Как приехал в пос-
ледний  раз к нам в Белоруссию,  в Добруш,  куда папу послали работать
после войны. Однажды увидел, как я, третьеклассник, читаю "Антирелиги-
озный  сборник"  ("Апостол  Петр,  беда какая,  вдруг потерял ключи от
рая"),  и заинтересованно стал выяснять у меня,  почему я считаю,  что
Бога нет (должно быть, уже в мыслях о близкой смерти), - но не спорил,
не убеждал.  Он умер в том же 1946 году,  вернувшись в Москву. От него
остались еврейские книги, которые долго растрепывались по листам. Папа
говорил, что в московской синагоге за ним было закреплено персональное
место, с именем, вырезанным на сиденье скамьи.
   Фамилия его первоначально была Харитон; окончание "ов" добавил либо
он сам,  либо какой-то писарь.  Откуда в нашем роду греческое имя,  не
знаю.  Как-то в еврейской истории Рота я вычитал, что эллинизированный
иудейский царь Антиох поощрял соплеменников принимать греческие имена.
Но вряд ли бы оно сохранилось в поколениях с тех пор.
   Есть знаменитый академик-атомщик Харитон, но я, конечно, никогда не
доберусь до него,  чтобы спросить, не к общим ли мы восходим предкам и
к каким.
   В Москве пока нет улицы, названной моим именем, зато есть целых два
переулка, Большой Харитоньевский и Малый.
   До меня дошли только обрывки воспоминаний об исчезнувшем мире  вре-
мен  моего  деда и моих родителей.  Целая своеобразная цивилизация - я
могу домыслить ее черты,  ее воздух по рассказам Шолом Алейхема и Зин-
гера. Мир тесной духоты и вкусных запахов, мир зеленых шагаловских ев-
реев,  где пасли коров,  учили Тору и помогали беднякам,  зажигали  по
праздникам свечи, где щуплый мальчишка - мой отец - капал свечным вос-
ком на бороду ребе,  вздремнувшего в хедере за столом. Эта цивилизация
погибла  в  концлагерях и газовых камерах,  эти местечки стерты с лица
земли - я сам никогда их не видел,  лишь ловлю последние долетевшие до
меня отголоски той жизни.
   Вот, скажем,  такой папин рассказ.  Дедушка много лет кормил у себя
по субботам бедняка,  слепого портного;  это была своего рода привиле-
гия.  Но  однажды этого бедняка переманил к себе сосед.  Дедушка очень
обиделся. Собрались старые евреи рассудить их. В местечке были две си-
нагоги, большая, для почтенной публики, и маленькая, для менее почтен-
ной. Соседа наказали, определив ему ходить в маленькую синагогу. После
этого они с дедушкой перестали разговаривать.  Начальник местной мили-
ции - большой тогда человек - узнал, что два почтенных еврея не разго-
варивают, и посадил обоих в тюрьму. За что? Потом объясню. Женам веле-
ли принести еду.  Посидели,  посидели,  но долго вместе не помолчишь -
поневоле стали опять разговаривать.
   Теперь этот  тип  отношений  практически  исчез - я застал остатки.
Помню,  например,  как к нашему дому в Лосинке пришел освобожденный по
амнистии 1953 года - просто узнал, где здесь живут евреи, и зашел поп-
росить вещей ли,  денег ли на дорогу; конечно, его и покормили. То был
обычай доброты, не спрашивающей о подробностях, - традиция, помогавшая
соплеменникам выжить среди всех бед и погромов.  Что от нее  осталось?
Когда-то и в русских деревнях жалели несчастных.
   Будучи местечковым юристом,  дед не спешил выписывать метрики своим
детям, он сам потом по надобности оформлял им паспорта и даты рождения
ставил  задним числом,  по весьма смутной памяти,  а то и вовсе произ-
вольно. Иногда они спорили с бабушкой: "Когда родился Лева?" - "В Пас-
ху". - "Да что ты, в Пасху это Соня. Помнишь, нам как раз принесли ша-
лахмонес*?" - "Ой, чтоб мне горя не знать, это была Дора!.." Так расс-
казывал папа.
   Он сам  оказался  на  два  года младше своего паспортного возраста.
Подгонять возраст в метриках приходилось, например, потому, что обычай
не позволял выдавать замуж младших дочерей раньше старших, а жизнь по-
рой заставляла.
   Однажды дед сказал свахе:  "Нужно выдать замуж Дору,  мою дочь. Она
хромая,  но пока она не выйдет,  другим приходится ждать". Сваха нашла
жениха, согласившегося взять Дору за глаза, не глядя. Но он потребовал
в  приданое  сто  золотых  пятирублевок - почему-то сумма была названа
именно в таком исчислении. Дедушка обещал. Конечно, у него таких денег
не водилось,  но он знал, что делает. Когда сваха потребовала показать
деньги, дед ответил с достоинством: "Будет жених, будут и деньги".
   И вот приехали на смотрины из Бердичева жених  (дядя  Миша)  с  ма-
терью.  Сестер помоложе и покрасивее удалили из дома - чтобы жених по-
путно не загляделся на них и не переметнулся;  выдать замуж хромоножку
- вот была задача.  На окнах бумажные занавески.  Младшим детям (в том
числе папе) дали в руки книги,  чтобы приезжие видели,  в какую попали
образованную семью.  И у невесты в руках была книга. Правда, папа уве-
рял,  что она держала ее вверх ногами - не столько  от  растерянности,
сколько потому,  что не умела читать. Жених, впрочем, вряд ли был гра-
мотней,  он этого не заметил.  Больше того, он не заметил, что его не-
веста  хрома - она при нем не вставала,  во всяком случае,  не ходила.
Так что после свадьбы это оказалось для него сюрпризом. Увы, не единс-
твенным.
   Что до денег, то к приезду жениха дедушка одолжил сто золотых пяти-
рублевок у богатого соседа на два часа.  Мать жениха первым  же  делом
вспомнила о деньгах, потребовала показать. "Ты что, мне не веришь? - с
достоинством спросил дед.  - Голда, принеси". Бабушка принесла деньги,
небрежно  высыпала в большую тарелку.  Женщины стали считать.  Считали
долго.  До десяти они знали твердо,  но дальше сбивались,  приходилось
пересчитывать заново.  А дедушка на них и не смотрит - как бы даже вы-
сокомерно. Наконец досчитали все-таки до ста. "Голда, унеси", - сказал
дед бабушке. И та унесла деньги, только не в другую комнату, а прямо к
соседу.
   Между тем разбили,  как положено, тарелку, скрепили договор - назад
пути не было.
   Когда сыграли свадьбу, мать жениха напомнила про деньги. "Откуда их
у мен ня? - ответил дед. - Ты хотела посмотреть на такие деньги, я те-
бе их показал". Все-таки не зря он читал Библию, последователь Лавана,
которому надо было пристроить не только красавицу Рахиль, но и старшую
Лию.
   Так и  получил  Миша  Дору без копейки,  но с хромотой.  Однако всю
жизнь она ему повторяла:  "Что бы ты без меня делал?  Ты пропал бы без
меня". И убедила его в этом.
   Из-за этой Доры,  между прочим,  я и родился в России. Перед первой
мировой войной дед отвез старшего сына в Америку, а сам вернулся, что-
бы перевезти остальную семью.  Всех готовы были пустить, и только Доре
иммиграционные власти отказали из-за ее хромоты в праве  на  въезд.  А
оставить ее одну дедушка не захотел. Это обстоятельство позволило мое-
му отцу встретиться с мамой.
   Про то,  что у меня в Америке есть (или  были)  дядя  и  двоюродные
братья или сестры, я узнал совсем недавно. В 20-е годы они еще писали,
потом связь с ними стала опасна.  Попытки папы разыскать их сейчас че-
рез Красный Крест оказались безуспешны. Какие у них теперь имена?
   Так же недавно я узнал про другую семейную линию - детей дедушкино-
го брата,  купца первой гильдии,  которые переехали в столицу и  стали
крупными деятелями революции, впоследствии репрессированными. Я позна-
комился потом с одним, реабилитированным старым большевиком, даже одно
лето жил на казенной даче,  которую он нам устроил по своей линии.  Но
это не моя история.
   С отцовской стороны у меня было семь дядей и тетей.  Во всяком слу-
чае,  стольких я знаю.  Дядя Лева-фотограф, тетя Соня, Таня, Рая, Нюра
(это московские), Геня из Ташкента, хромая Дора со станции Минутка под
Кисловодском.  Семеро.  О восьмом,  американском дяде я только слышал.
Девятым ребенком был мой отец.  А всего у бабушки с дедушкой было две-
надцать детей. Трое умерли в детстве.
   Большинство из них никакого образования не получили - но детям выс-
шее образование дали почти все: почтение к образованности у нас в кро-
ви. От детских лет у меня много по тем временам фотографий. Объясняет-
ся это просто:  сразу два папиных родственника  работали  фотографами.
Дядя  Лева-большой  (муж  папиной сестры) и дядя Лева-маленький (папин
брат).  Первый был фотограф умелый и богатый, второй едва сводил концы
с концами и потом ушел продавцом в магазин.  А женщины были по большей
части домохозяйками, лишь когда прижимала нужда, кто-то устраивался на
время работать.
   Детство я провел среди них,  хлопотливых, добрых, малообразованных,
чадолюбивых,  мастериц вкусно готовить.  Они  съезжались  на  семейные
праздники,  неумелыми голосами пробовали петь непонятные мне еврейские
песни. Чем дальше, тем больше я удалялся от них. Я не сумел написать о
них с тем родственным юмором,  с каким написал Фазиль Искандер о своих
простоватых и добрых родственниках.  С возрастом усиливалось  чувство,
что у меня с ними мало общего.
   И лишь  недавно я стал думать:  так ли мало?  Может,  эта доброта и
хлопотливость,  это желание вкусно накормить и умение вкусно  пригото-
вить,  это чадолюбие,  гостеприимство, эта семейственность наложили на
мое подсознание отпечаток больший, чем сам я готов осознать?
   Свое родство и скучное соседствоСвое родство и скучное соседство
   Мы презирать заведомо вольны.Мы презирать заведомо вольны.
   Это сказал О. Мандельштам, человек русской, европейской, эллинской,
христианской культуры. Его заметки о еврейской родне, о "хаосе иудейс-
ком" отстраненны и ироничны. Но он же, противопоставляя себя воровато-
му "литературному племени", вспомнил свою кровь, "отягощенную наследс-
твом овцеводов, патриархов и царей". Что это за наследство? Реальна ли
эта субстанция в крови?
   Мне еще  предстояло  осознать и принять свое самочувствие и положе-
ние: самочувствие еврея и русского писателя.
   1964-1987





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1583 сек.