Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Лирика

Марк Харитонов - Способ существования

Скачать Марк Харитонов - Способ существования

    
                                  В сторону мамы

   Волосы моих  дочерей,  волосы  моей  мамы  - наследственная красота
древней расы.  Вдруг представил их прародительниц где-нибудь в Европе,
в Испании, и еще раньше, в Палестине, расчесывающих и украшающих такую
же вьющуюся гриву...  увидел их зримо,  и защемило сердце от  ощущения
великой незримой связи во временах.
   С маминой  стороны  у меня родственников практически нет.  Отца ее,
Менделя, моего второго деда, убили в 1918 году. Кто - неизвестно. Одна
из тогдашних банд.  Постучали в дверь, велели выйти и застрелили у ко-
лодца. Мама помнит, как его мертвого внесли в дом. Он считался знающим
лошадником,  работал  когда-то у помещика,  а потом подрабатывал,  где
мог,  в основном на торфоразработках.  После его смерти моя вторая ба-
бушка - ее звали Хая - кормила семью как портниха. Она шила нечто вро-
де пиджаков из так называемой "чертовой кожи" - плотной хлопчатобумаж-
ной ткани,  получала за штуку 50 копеек. Но, будучи держательницей па-
тента,  числилась лишенкой, это закрывало детям дорогу к высшему обра-
зованию. "Мне надо умереть, чтобы ты получила образование", - говорила
она маме.
   Из рассказов мамы:
   - Я училась в третьем классе,  но уже репетировала -  занималась  с
дочерью  местного мануфактурщика,  владельца мануфактурной лавки.  Она
была моя ровесница,  но очень тупая. До сих пор помню рисунок материи,
которую он дал мне в уплату, на платье...
   Я очень хорошо рисовала, у нас был замечательный учитель рисования.
Вообще были замечательные учителя. Столько лет прошло, а я всех помню.
И была прекрасная библиотека в школе,  мы входили в нее, как в храм. А
к пианино я только подходила и смотрела,  как играют другие.  Меня  не
учили.
   Мама умерла в 1929 году, 36 лет, от стрептококковой ангины. Я толь-
ко что окончила школу.  Отчим нас бросил,  причем забрал все вещи,  не
только  свои,  но и часть наших.  И уехал в Киев.  Я осталась с братом
Ароном и бабушкой.  Бабушка испугалась,  как бы у нас не пропало и ос-
тальное. Она собрала мамино приданое, несколько золотых вещей: мужские
золотые часы,  золотую цепочку с дамскими часиками,  два кольца, - за-
вернула  все  в узелок и дала спрятать моему дяде.  А он был торговец.
Через два дня пришли к нему с обыском,  за золотом.  У него ничего  не
нашли,  а все наши золотые вещи забрали. Без протокола, потом следа не
могли найти.  Я писала в Харьков, тогдашнюю столицу, что это вещи мои.
Как в воду канули. Их не было ни в каком протоколе, власть присвоила -
ищи свищи.
   Меня устроили работницей на сахарный завод,  помогали  всем  миром,
следили,  чтоб я не работала больше четырех часов. Тогда за этим смот-
рели строго,  профсоюзы много значили.  Я уходила в половине  шестого,
первая смена начиналась в шесть часов.  Получала 14 рублей в месяц,  и
как-то хватало на троих.  Конечно,  без бабушки мы бы не  выжили,  она
умела  эти гроши превратить во что-то.  Другие дети жили в семьях,  но
меня им ставили в пример.  Когда я вышла замуж,  я впервые оказалась в
семье,  это была моя семья.  А брат Арон поступил в Киевский универси-
тет,  на английский факультет.  В 41-м их послали под Харьков  убирать
урожай, там же дали оружие, и он пропал без вести. То есть погиб.
   На фотографии  1928  года  -  миловидная нежная девушка с лучащимся
взглядом.  Почему ей надо было пережить то, от чего избавлены другие в
мире?  Зачем  в  гражданской войне она должна была потерять отца,  а в
следующей брата,  терпеть из года в год лишения? Сейчас оглядываешься:
как много страшного,  нечеловеческого довелось пережить нескольким по-
колениям,  сколько страхов,  унижений,  бедности, от которых избавлены
были  обитатели более счастливых стран...  Но мои родители тогда этого
не чувствовали: они находили в днях своей жизни всю полноту счастья.
   - Питалась я на фабрике сахаром с патокой,  из дома с  собой  брала
помидор да луковицу - как было сладко!  В хате у нас были глиняные по-
лы, я любила их разрисовывать в шахматную клетку, каждую украшала осо-
бо, рвала траву пахучую, чтобы положить на пол. Только получив деньги,
настелила полы дощатые.
   А как тогда вообще голодали!  Моя подруга в тридцать первом - трид-
цать  третьем  училась  в  медицинском техникуме.  Она приезжала летом
опухшая от голода буквально - вот такие ноги.  Как прожили -  даже  не
понять.
   Коллективизацию помню.  Мне было лет шестнадцать,  мы ходили по из-
бам,  мужчины с наганами, искали хлеб. А потом этот хлеб ссыпали в си-
нагогу,  и я - ты не поверишь - стояла с винтовкой, охраняла. Скольких
выслали!  А какие там кулаки - беднота!  У моего соседа была корова  и
три лошади,  четверо сыновей. Объявили кулаком, всех выслали. А сейчас
у людей машины - да за каждую можно купить тогдашнюю Андрушовку и Ула-
нов,  вместе взятые, и еще бы осталось. Перед хатами лежали умершие от
голода.  Одна крестьянка просила оставить ей корову,  ее  отталкивали:
"Уйди, куркулька!"
   Уже в позднем возрасте я узнал,  что нянька моя, Вера, была из рас-
кулаченных, потому и попала к нам в дом. Она была из деревни в четырех
километрах  от  Андрун  шовки.  В 30-м отца ее выслали,  на время Веру
пристроила у себя как бы в домработницах тетя Таня, но в Андрушовке ей
было жить нельзя,  и мама, уехав в Москву, взяла ее с собой. Так в ро-
дительской комнатушке появилась домработница.  Не знаю, из каких шишей
они могли ей платить, - она жила фактически на правах члена семьи. На-
верно, многие московские домработницы той поры появились вот так, даже
в небогатых семьях. В войну она эвакуировалась с нами, работала в гос-
питале,  там встретилась с раненым офицером, вышла за него замуж. Сей-
час он секретарь райкома на Алтае.
   Среди впитанного  в  младенчестве - ее украинская речь,  украинские
песни. До сих пор что-то шевелится в душе, когда я бываю на Украине.
   Семейные фотографии на твердом картоне с силуэтами Дагера, Тальбо и
Ньепса на обороте.  Ушедшая жизнь,  незнакомые люди,  но, оказывается,
тоже связанные со мной. На одной фотографии - мамин дядя Соломон. Вна-
чале он был художник,  верней,  маляр, а во время нэпа открыл в Одессе
на главной улице,  Дерибасовской (улица Троцкого, - уточнил папа), ма-
газин готового платья и при нем пошивочную мастерскую. Или, может, на-
оборот,  пошивочную мастерскую,  а при ней магазин,  потом еще второй,
магазин тканей.  Мама вспоминала, что он был жаден, бедным родственни-
кам не помогал. Как-то приехал в гости, привез маминому брату отрез на
брюки, так его хватило только на короткие штаны.
   Потом его прикрыли, посадили, потребовали стакан золота (именно та-
кую мерку).  Он сдал,  его на время выпустили.  Потом потребовали  еще
стакан. Больше у него не нашлось. С 1930 года его арестовывали трижды.
Он побывал в Соловках,  строил Беломорканал, а к началу войны вернулся
в Одессу,  да так и остался, прятался. Там стояли тогда румыны, они не
очень усердствовали в поисках евреев.  Но за два дня до прихода  наших
ему стало плохо с сердцем, он выбрался к соседям, за грелкой, кажется,
и они его выдали румынам. Пришлось тем его расстрелять. А жена выжила,
и дочка Соня (ее я хорошо помню). Соня тоже пряталась всю войну в под-
вале у своего русского мужа,  а он тем временем наверху сошелся с дру-
гой и после освобождения сказал: "Жизнь я тебе спас, но дальше придет-
ся врозь..."
   Такие вот семейные истории.
   Оказавшись впервые в Москве, мама думала, что все номера трамваев -
порядковые.  Ей нужен был сороковой трамвай, и когда появился двадцать
четвертый, она поняла, что надо ждать еще 16 номеров.
   Это стоит истории папы,  который знал в Москве только один  общест-
венный туалет - на Киевском вокзале - и спешил туда с любого конца го-
рода.
   1981-1988





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0991 сек.