Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Аделъберт Шамиссо - Удивительная история Петера Шлемиля

Скачать Аделъберт Шамиссо - Удивительная история Петера Шлемиля

  4

     Я  лишь бегло коснусь  в своем повествовании поры, на которой --  и как
охотно! -- задержался бы подольше, если бы мог воскресить  в памяти ее живой
дух. Но краски, которые оживляли ее и одни могли бы вновь оживить,  поблекли
в моей душе; и когда я снова пытаюсь найти в груди то, от чего она так бурно
вздымалась в ту пору, --  былые страдания и былое счастье, былые  сладостные
грезы,  -- я тщетно ударяю в  скалу, живительный источник уже  иссяк,  и бог
отвернулся от меня. Иной,  совсем иной кажется мне теперь та давно прошедшая
пора!
     Мне предстояло играть там,  на водах, трагигероиче-скую роль,  а я, еще
новичок на сцене, плохо разучил ее и  по уши влюбился в  пару  голубых глаз.
Родители,  обманутые  игрой,  поспешили  закончить  сделку,  и  пошлый  фарс
завершился издевательством. Это все, все! Теперь  то, что было, кажется  мне
глупым  и безвкусным,  и в то  же  время  мне  страшно  подумать, что  могут
казаться такими  те чувства,  которые некогда переполняли мне грудь  великим
блаженством.  Минна, так же,  как плакал  я тогда, потеряв тебя, так плачу и
сейчас,  потеряв  свое чувство  к тебе. Неужели я  так  постарел?  О, жалкий
рассудок!  Хотя  бы еще одно  биение сердца той  поры, еще  одну  минуту тех
грез,--но  нет!  Я одиноко  скитаюсь в пустынном  море  горького рассудка, и
давно уже в бокале перестало играть искрометное шампанское!
     Я послал  вперед Бенделя, дав ему несколько мешков с  золотом и поручив
подыскать  подходящий дом и обставить  его  согласно моим вкусам.  Он  сыпал
деньгами  направо и  налево и  довольно  туманно  распространялся  о знатном
чужестранце,  на службе коего состоит, ибо я хотел остаться неизвестным. Это
натолкнуло простодушных обывателей на  странные  мысли. Как  только все было
готово для моего приезда, Бендель вернулся за мной. Мы отправились в дорогу.
     Приблизительно за час пути от места назначения  мы  выехали  на залитую
солнцем поляну, где нам преградила дорогу празднично разодетая толпа. Карета
остановилась.  Музыка,  колокольный  звон,  пушечная  пальба, громкие  крики
"виват!" огласили воздух. Перед дверцами кареты появился хор редкой  красоты
девушек  в белых платьях, но, как солнце .затмевает ночные светила, так одна
затмевала всех остальных. Она  выступила из круга подруг, стройная и нежная,
и, зардевшись от  смущения, опустилась  передо  мной на колени и  подала  на
шелковой подушке  венок, сплетенный  из  лавров, масличных ветвей и роз, при
этом она  произнесла небольшую речь, смысл которой я не понял, услышав такие
слова,  как "ваше  величество", "благоговение",  "любовь",-- но слух  мой  и
сердце  были  очарованы нежными  звуками;  мне  казалось,  что это  небесное
видение когда-то  уже  являлось моим  взорам.  Тут  вступил хор,  славословя
доброго короля и счастье его подданных.
     Ах, любезный друг,  такая сцена  при ярком солнечном свете! Она все еще
стояла, преклонив колена,  в  двух шагах от  меня; а я не мог упасть к ногам
этого ангела, нас  разделяла пропасть, через которую я не мог перескочить,--
у меня не было  тени! О, чего бы  я не  дал в ту минуту за тень! Я забился в
угол кареты, чтобы  скрыть  свой конфуз,  свой страх и  отчаяние. Но Бендель
подумал за меня,  он  выскочил из  кареты  с другой  стороны,  я  успел  его
окликнуть и передал ему из шкатулки, которая  как раз была у меня под рукой,
роскошную  алмазную  диадему,  предназначавшуюся  для  красавицы  Фанни.  Он
выступил вперед  и от имени своего господина заявил,  что тот не может  и не
хочет принять такие почести; вероятно, произошло недоразумение; но все же он
отблагодарит  добрых  горожан  за  их  радушный  прием.  Он взял  с  подушки
преподнесенный  венок  и  положил  на  его  место  алмазный   обруч;  затем,
почтительно подав руку, помог встать  прелестной девушке и  знаком предложил
духовенству,  муниципалитету  и всем  депутациям  отойти.  Бендель никого не
допустил до меня. Он  приказал толпе  расступиться,  вскочил в карету, и мы,
промчавшись под  аркой, разубранной гирляндами из листьев и  цветов, галопом
въехали в город.
     Пальба из  пушек не прекращалась. Карета остановилась перед моим домом.
Я  проворно  проскочил  прямо в  дверь  через расступившуюся толпу,  которую
привело сюда любопытство. Народ не расходился и кричал  "виват!"  у меня под
окнами, и по моему приказанию из окон бросали в толпу дублоны. Вечером город
по собственному почину устроил иллюминацию.
     Я все еще  не знал, что это должно означать и за кого меня принимают. Я
послал на разведку  Раскала. Ему сообщили, -- будто бы из  самых достоверных
источников, -- что добрый прусский король путешествует по стране  под именем
графа; рассказали,  как был узнан мой адъютант,  как он проговорился,  выдав
себя и  меня;  и,  наконец, как  велика была  всеобщая  радость, когда стало
известно,  что  я  остановлюсь  в здешнем  городке.  Теперь жители,  правда,
поняли,  как   опрометчиво   они  поступили,   проявив  настойчивое  желание
приподнять   завесу,  раз  я  совершенно  явно  хочу  сохранять   строжайшее
инкогнито.  Но  я  изволил гневаться столь  милостиво  и благосклонно,  что,
конечно, не поставлю им в вину такую искреннюю любовь.
     Моему повесе вся эта история представлялась очень забавной, и он тут же
постарался  строгими  речами  еще  больше  укрепить  добрых  горожан  в   их
заблуждении; он пересказал мне все в очень потешной форме.  Его уморительный
доклад  развеселил меня, и мы оба от души посмеялись  над его  злой  шуткой.
Признаться  ли?  Мне  льстило,  что  меня,  пусть  по ошибке,  принимают  за
венценосца.
     Я приказал подготовить к  завтрашнему вечеру празднество под деревьями,
осенявшими  своей тенью  площадку  перед  домом,  и  пригласить весь  город.
Благодаря   таинственной    силе   моего   кошелька,   стараниям    Бенделя,
изобретательности  и  проворству Раскала  нам  удалось восторжествовать  над
временем.  Поистине удивительно, как всего за несколько  часов было устроено
столь  красивое  и  роскошное  пиршество.  С  каким  великолепием,  с  каким
изобилием!  Остроумно  придуманное  освещение  было  распределено с  большим
искусством, и  я  чувствовал себя  в  полной безопасности. Оставалось только
похвалить моих слуг, -- ведь мне не пришлось ни о чем напоминать.
     Наступил  вечер. Стали собираться гости, их представляли мне. О  "вашем
величестве"  не   было  больше   и   речи;  меня  почтительно,  с   глубоким
благоговением именовали "господин граф". Что мне было  делать? Я не возражал
против графа и  с этих пор  стал графом  Петером. Но среди праздничной суеты
сердце мое стремилось  только к одной.  Было уже поздно, когда появилась она
-- венец творения, увенчанная мною  алмазным  венцом. Она  шла,  благонравно
опустив глаза, вслед за родителями и, казалось, не знала, что  прекраснее ее
здесь  никого  нет.  Мне были  представлены главный лесничий,  его супруга и
дочь.  Для стариков у меня нашлось  много комплиментов  и любезностей; перед
дочерью  я стоял  как провинившийся школьник и не  мог вымолвить  ни  слова.
Наконец, запинаясь, попросил я  красавицу осчастливить наш праздник и занять
на нем место, подобающее  той эмблеме,  что украшает ее  голову. Оробев, она
бросила на меня трогательный взгляд, моливший о пощаде; но, робея еще больше
нее, я назвал себя ее подданным и  первый уверил ее в  своем благоговении  и
преданности;  для гостей желание графа было  приказом, который все поспешили
исполнить. На  нашем веселом празднестве царили величие, невинность и грация
в  союзе с красотой.  Счастливые  родители Минны  думали,  что  их дочь  так
возвеличена  только  из  уважения  к  ним;  сам  я  все  время  находился  в
неописуемом  опьянении.  Я  приказал  положить  в  две  закрытые  миски  все
оставшиеся у меня драгоценности -- жемчуг и  самоцветные  каменья, купленные
еще в ту пору, когда я не знал, как избавиться от тяготившего меня золота, и
во время  ужина раздать  их от имени царицы бала ее подругам и прочим дамам.
Между  тем  ликующей толпе,  стоявшей за огороженным пространством,  бросали
пригоршнями золото.
     На  следующее  утро Бендель  по секрету  сообщил  мне, что  подозрение,
которое он давно  питал  насчет  Раскала,  окончательно подтвердилось: вчера
Раскал утаил несколько мешков золота.
     -- Бог с ним, -- сказал я, -- пусть его, бедняга,  пользуется. Я раздаю
направо и  налево,  почему не  дать и  ему?  Вчера и  он, и все новые слуги,
которых  ты нанял, выполняли свои обязанности отлично,  они  весело помогали
справлять веселый праздник.
     Больше мы об этом не говорили. Раскал был моим камердинером, Бендель же
другом и  наперсником.  Он  привык считать  мое богатство неистощимым  и  не
старался дознаться, откуда оно; мало того, подхватывая на лету мои мысли, он
вместе  со  мной  придумывал, куда  истратить  мое  золото,  и  помогал  мне
проматывать  деньги.  О  незнакомце,  о бледном пронырливом человеке Бендель
знал одно: только он может избавить меня от тяготеющего надо мной проклятия,
и,  хотя  на  нем зиждутся  все мои  надежды,  я боюсь предстоящей  встречи.
Впрочем, я убежден, что где бы я ни был, он при желании всегда меня разыщет,
мне же его нипочем не разыскать, поэтому я и отказался  от напрасных поисков
и жду обещанного дня.
     Вначале пышность  заданного  мною пира  и  мое поведение на  нем только
укрепили легковерных  обывателей в  их предвзятом мнении.  Правда, из  газет
вскоре  выяснилось,   что  легендарное   путешествие  прусского  короля   --
необоснованный слух.  Но так  или иначе, меня  сделали королем,  королем я и
остался, да к тому же еще из  самых богатых и  щедрых.  Вот только никто  не
знал,  какого  королевства.  Мир  никогда  не  имел  основания жаловаться на
недостаток монархов, а в наши дни особенно; простодушные обыватели и в глаза
не видывали королей и посему с равным основанием приписывали мне то одно, то
другое королевство. Граф Петер неизменно оставался тем, кем он был.
     Однажды среди  приехавших  на воды  появился некий коммерсант, с  целью
наживы  объявивший  себя  банкротом;  он  пользовался  всеобщим  уважением и
отбрасывал,  правда, широкую,  но  бледноватую  тень. Он хотел  прихвастнуть
здесь накопленным богатством,  ему даже взбрело на ум потягаться  со мной. Я
прибегнул к своему кошельку и  вскоре довел беднягу  до того, что ему,  дабы
спасти свой престиж, пришлось снова объявить себя банкротом и перебраться на
ту сторону гор. Так я отделался от него. Ох, сколько бездельников  и лодырей
наплодил я в здешней местности!
     Своей поистине королевской расточительностью и роскошью я подчинил себе
все, однако у себя дома я жил очень скромно и уединенно.  Я поставил себе за
правило  величайшую  осторожность;   никто,  кроме  Бенделя,  ни  под  каким
предлогом не смел входить  в мои личные покои.  Пока светило солнце, я сидел
там,  запершись  с  Бен-делем,  и  всем говорилось: граф работает  у себя  в
кабинете. Работой  же  объяснялось то множество нарочных, которых я гонял по
всяким пустякам  взад и вперед. Гостей я  принимал только по  вечерам либо в
тени деревьев,  либо в  зале, ярко  освещенном  согласно искусным  указаниям
Бенделя. Когда я выходил, Бендель  не спускал с меня неусыпного ока, выходил
же  я только  в сад  к лесничему и только  ради нее, моей  единственной, ибо
самым  заветным  в жизни была для меня  моя  любовь.  О, душа моя,  Шамиссо,
надеюсь, ты еще не  забыл, что  такое  любовь! Ты сам  дополнишь  остальное.
Минна  была доброй, кроткой  девушкой,  достойной  любви. Я овладел всеми ее
помыслами.  .По  своей  скромности  она  не  понимала,  чем   заслужила  мое
исключительное внимание, и со  всем пылом неискушенного юного сердца платила
любовью за любовь. Она любила, как любят женщины, целиком отдаваясь чувству,
самозабвенно, самоотверженно,  думая только о том,  кто был всей ее  жизнью,
забывая себя, то есть любила по-настоящему.
     Я  же...  о, какие  ужасные  часы,  -- ужасные,  но как  бы  я хотел их
вернуть!  --  провел я,  рыдая  на груди у  Бенделя,  когда опомнился  после
первого  опьянения и посмотрел  на  себя со  стороны:  как  мог я,  человек,
лишенный тени, в коварном себялюбии толкать на гибель эту чистую душу, этого
ангела, приворожив ее и похитив ее любовь!  Я то решал открыться ей во всем,
то клялся страшными клятвами вырвать ее из своего сердца и бежать,  то снова
разражался слезами и обсуждал с Бенделем, как свидеться с нею вечером в саду
лесничего.
     Бывали дни, когда я пытался обмануть сам себя, возлагая большие надежды
на близкое  свидание с серым незнакомцем, а потом снова плакал, ибо при всем
желании не мог поверить этим надеждам.  Я высчитал  день  ожидаемой страшной
встречи, ведь он сказал -- через год со днем, и я верил его слову.
     Родители Минны были хорошими, почтенными людьми, горячо  любившими свою
единственную дочь. Наше сближение,  о котором  они узнали не сразу, поразило
их,  и  они не  знали, что делать. Им и во сне  не снилось, что графу Петеру
может приглянуться  их  Минна;  а теперь оказывается,  он  ее  любит, и  она
отвечает ему взаимностью. Мать была  достаточно тщеславной, считала наш брак
возможным  и старалась ему способствовать; разумный, знающий жизнь старик не
допускал  подобных сумасбродных фантазий.  Оба были убеждены  в чистоте моих
помыслов; оставалось только молить бога за свое дитя.
     Мне под руку  попалось письмо Минны, сохранившееся еще от той поры. Да,
это ее почерк! Я перепишу его для тебя.
     "Я  молода  и  глупа! Я  вообразила, что мой любимый  не  может сделать
больно мне, бедной  девушке, -- ведь я  люблю  его от всего сердца, от всего
своего сердца. Ах, ты такой добрый,  такой  удивительно  добрый, но не пойми
меня  превратно.  Ты не  должен  ничем  жертвовать  ради  меня,  ничем, даже
мысленно. Господи боже! Я бы возненавидела себя, если бы  ты это сделал! Нет
-- ты  дал мне  безмерное счастье, научил любить тебя. Уезжай!  Я  знаю свою
судьбу! Граф Петер принадлежит не мне, он принадлежит миру. Я хочу гордиться
тобой, хочу слышать: "это был  он", и "это  снова был он", и  "это  совершил
он", и  "все благоговеют перед ним", и  "его боготворят". Понимаешь, когда я
об этом подумаю, я сержусь на тебя за то, что ты  забываешь  о своем великом
предназначении из любви к такой простушке, как я. Уезжай, ведь от этой мысли
я могу  почувствовать  себя несчастной,  а  ты  дал мне такое счастье, такое
блаженство!  Разве  я  не  вплела в  твою  жизнь оливковую  ветвь и  еще  не
распустившуюся  розу, так  же, как в  тот венок,  который  мне было даровано
преподнести тебе? Ты, мой любимый, живешь в моем сердце, не бойся расстаться
со  мною  --  благодаря  тебе  я  умру  такой счастливой,  такой  бесконечно
счастливой".
     Ты представляешь,  какой  болью отозвались  в  моем сердце эти слова. Я
признался ей,  что  я не  тот,  за кого меня принимают.  Я просто богатый  и
бесконечно несчастный  человек. Надо мной тяготеет проклятие, которое должно
остаться единственной моей тайной от нее, ибо я еще не  потерял надежды, что
оно будет снято.  Это-то и отравляет  мне жизнь:  я боюсь увлечь  за собой в
бездну и  ее -- ее, единственный светоч,  единственное счастье  моей  жизни,
единственное сокровище моего  сердца. Она  снова  заплакала.  Теперь  уже из
жалости  ко мне. Ах, какая она была ласковая, какая добрая! Ради того, чтобы
я не пролил лишней слезинки, она бы с радостью пожертвовала собой.
     Но  как она  была  далека от  правильного истолкования  моих  слов! Она
подозревала, что я владетельный  князь, подвергшийся изгнанию, высокая особа
в опале, и ее живая фантазия уже окружала возлюбленного героическим ореолом.
     Как-то я сказал ей:
     --  Минна, последний день будущего месяца может изменить и  решить  мою
судьбу. Если этого не случится, я должен умереть, потому что не хочу сделать
тебя несчастной.
     Горько плача, спрятала она лицо у меня на груди.
     -- Если судьба твоя изменится, мне достаточно знать,  что  ты счастлив,
больше мне ничего не  надо. Если ты будешь обременен горем, не покидай меня,
я помогу тебе нести твое бремя.
     -- Возьми,  возьми обратно  необдуманные слова, слетевшие с твоих  уст!
Знаешь ли ты, в чем  мое горе, в чем мое  проклятие? Знаешь ли ты, кто  твой
возлюбленный...  Знаешь  ли,  что он... Ты видишь, я  содрогаюсь  и не  могу
решиться открыть тебе свою тайну!
     Она, рыдая, упала к моим ногам и заклинала внять ее мольбе.
     Я  объявил  подошедшему  лесничему  о  своем  намерении  первого  числа
следующего месяца просить руки  его дочери.  Такой  срок я установил потому,
что за это время  многое в моей жизни может измениться. Неизменна только моя
любовь к его дочери.
     Добрый старик очень испугался, услышав такие слова из уст графа Петера.
Он  бросился  мне  на  шею,  но  тут же  сконфузился при  мысли, что мог так
забыться. Затем он начал сомневаться, раздумывать, допытываться; заговорил о
приданом, об  обеспечении, о будущем  своей любимой  дочери.  Я поблагодарил
его, что  он напомнил об  этом.  Сказал,  что хочу поселиться здесь,  в этой
местности, где меня как будто любят, и зажить беззаботной жизнью. Я попросил
его приобрести на имя  его дочери  самые богатые  из продажных  поместий,  а
оплату  перевести  на  меня. В таких делах отец лучше  всякого другого может
помочь жениху.
     Ему  пришлось  здорово   похлопотать;   всюду   его  опережал  какой-то
чужестранец; лесничему удалось купить поместий только на миллион.
     Поручая ему эти хлопоты, я, в сущности, старался его  удалить, я не раз
уже прибегал к подобным невинным  хитростям,  потому что, должен признаться,
он  бывал назойлив. Мамаша  была  туга  на  ухо  и  не  стремилась  к  чести
развлекать его сиятельство графа своими разговорами.
     Тут подоспела мать. Счастливые родители настоятельно просили провести с
ними сегодняшний вечер; я  же не мог  задержаться ни на минуту; я видел, что
уже всходит луна. Время мое истекло.
     На следующий  вечер я снова  пошел в сад к лесничему.  Набросив плащ на
плечи,  надвинув шляпу на  самые глаза,  я  направился  прямо к  Минне.  Она
подняла  голову, посмотрела  на  меня и вдруг сделала невольное  движение; и
перед моим умственным взором сразу возникло видение той страшной ночи, когда
я, не имея тени, решился выйти  при  луне.  Да, это была она. Но узнала ли и
она меня? Минна в раздумье молчала, и у меня было тяжело на сердце. Я встал.
Она, беззвучно рыдая, бросилась мне на грудь. Я ушел.
     Теперь  я  часто заставал Минну в слезах; у меня на  душе с каждым днем
становилось все мрачней и мрачней; только  родители купались  в  блаженстве.
Роковой день  надвигался,  жуткий  и  хмурый, как  грозовая  туча.  Наступил
последний вечер -- я еле дышал. Предусмотрительно наполнив золотом несколько
сундуков, я стал ожидать полночи.
     Часы пробили двенадцать.
     Я не  спускал глаз со стрелки,  считал  секунды, минуты, ощущая их, как
удары  кинжала.  Я  вздрагивал  от малейшего  шума. Наступило утро. Один  за
другим  проходили  тягостные  часы,  настал  полдень,  настал  вечер,  ночь;
двигались  стрелки; гасла надежда; пробило одиннадцать, никто не  появлялся;
уходили последние минуты  последнего часа, никто не появлялся; пробил первый
удар,  пробил  последний удар  двенадцатого  часа; потеряв  всякую  надежду,
обливаясь слезами, повалился я  на  свое ложе.  Завтра мне, навеки лишенному
тени, предстояло просить руки возлюбленной; под утро я забылся тяжелым сном.
     Было  еще  очень  рано,  когда  меня  разбудили  голоса  людей,  громко
споривших в прихожей. Я прислушался.  Бендель не  допускал  до  меня. Раскал
ругался  на  чем свет стоит, кричал,  что распоряжение  равных ему людей для
него не указ, и насильно  ломился  ко мне в спальню. Добрый Бендель увещевал
его, говоря, что, буде  такие слова  дойдут  до  моего слуха, Раскал лишится
выгодного места. Тот грозился дать волю рукам, если Бендель заупрямится и не
допустит его ко мне.
     Я кое-как оделся, в ярости распахнул дверь и напустился на Раскала:
     -- Зачем ты сюда пожаловал, бездельник?
     Он отступил шага на два и холодно ответил:
     -- Покорнейше просить вас,  господин граф, позволить  мне взглянуть  на
вашу тень! На дворе сейчас ярко светит солнце.
     Слова его меня точно громом  поразили. Долго не мог я снова обрести дар
речи.
     -- Как может лакей так говорить со своим господином?..
     Он спокойно перебил меня:
     -- Лакеи тоже, бывает, себя уважают, а  уважающий себя лакей не захочет
служить господину, у которого нет тени. Я пришел за расчетом.
     Я попытался затронуть другие струны:
     --  Но, дорогой мой  Раскал, кто внушил  тебе такую  злополучную мысль?
Неужели ты думаешь?..
     Он продолжал в прежнем тоне:
     -- Люди болтают, будто у вас нет тени... Да что там  говорить, покажите
мне вашу тень или пожалуйте расчет.
     Побледневший, дрожащий  Бендель  оказался находчивее меня, он подал мне
знак;  я прибег  к все  улаживающему золоту.  Но  и оно  потеряло свою силу,
Раскал швырнул деньги мне под ноги:
     -- От человека, у которого нет тени, мне ничего не надо!
     Он  повернулся  ко мне  спиной  и, не  сняв шляпы, насвистывая песенку,
медленно вышел из  комнаты.  Мы  с Бенделем,  словно  окаменев, смотрели ему
вслед без мысли, без движения.
     Тяжело вздыхая, скорбя душой, собрался я наконец вернуть слово  и,  как
преступник перед судьями, предстать перед семьей лесничего. Я вошел в темную
беседку, названную в  честь  меня,  где  они  должны  были дожидаться  моего
прихода и на этот раз. Ничего не подозревавшая мать встретила меня радостно.
Минна  сидела в  беседке, бледная  и прекрасная, как  первый  снег,  который
иногда  в  осеннюю  пору  целует последние  цветы,  чтобы  тут же растаять и
превратиться в горькую влагу. Лесничий, держа в руке исписанный лист бумаги,
шагал из угла в угол и, казалось, старался побороть чувства, отражавшиеся на
его  то красневшем, то бледневшем лице, обычно маловыразительном. Он  сейчас
же  подошел  ко  мне  и  потребовал, прерывая  свои слова  вздохами, чтобы я
поговорил с ним наедине.  Аллея, куда он  предложил нам уединиться,  вела  в
открытую,  залитую  солнцем часть сада. Ни слова не  говоря,  опустился я на
скамью;  последовало  долгое  молчание,  прервать  которое не решалась  даже
мамаша.
     Лесничий продолжал быстро и нервно шагать из угла в угол беседки; вдруг
он остановился передо мной, посмотрел  на  листок, который держал в руке, и,
глядя на меня испытующим взглядом, спросил:
     -- Скажите,  ваше  сиятельство, вам  действительно знаком  некий  Петер
Шлемиль?
     -- Я молчал.
     ^ -- Человек прекрасного нрава, одаренный особыми талантами...
     Он ждал ответа.
     -- А что, если я сам этот человек?
     -- ...и потерявший свою собственную тень! --прибавил он резко.
     -- Предчувствие не обмануло меня!  -- воскликнула  Минна.  -- Да, я уже
давно знала, что у него нет тени!
     И она бросилась в объятия матери, которая в страхе судорожно прижала ее
к груди, осыпая упреками за то, что она, себе на  горе,  скрыла от родителей
такую  ужасную тайну. Дочь  превратилась,  подобно Аретузе,  в  ручей  слез,
сильнее разливавшийся  при  звуке  моего  голоса,  а  при  моем  приближении
струившийся бурным потоком.
     --  И вы  не побоялись с неслыханной наглостью  обмануть ее и меня?  --
гневно продолжал  отец.-- Вы говорите, что любите ее, и в то же время так ее
опозорили! Видите, она плачет, она рыдает! Какой ужас! Какой ужас!
     Я совсем потерял голову  и, сам не понимая, что говорю, начал убеждать,
что  это, в конце  концов, тень, всего только тень; можно отлично прожить  и
без нее и не стоит подымать из-за  этого  столько шуму. Но я сам  чувствовал
всю неубедительность своих доводов; я замолчал, а он  не удостоил меня  даже
ответом.  Я прибавил только: то, что  раз потерял,  в другой раз, случается,
найдешь.
     Он в ярости набросился на меня:
     -- Сознайтесь, сознайтесь, сударь, каким образом вы лишились тени?
     Мне опять пришлось прибегнуть ко лжи:
     -- Какой-то олух так  неудачно наступил на мою  тень, что продырявил ее
насквозь.  Пришлось  отдать тень в  починку,  ведь  деньги творят  чудеса; я
надеялся получить ее вчера обратно.
     -- Так, так, государь мой,--возразил  лесничий,--вы сватаете мою  дочь,
ее сватают  и другие. На мне как на отце лежит забота о ней; даю вам три дня
сроку. Потрудитесь за это  время  обзавестись тенью. Если  вы за эти три дня
явитесь с хорошо пригнанной тенью, милости просим; но  на четвертый - будьте
покойны - моя дочь станет женой другого.
     Я  было попробовал  заговорить  с Минной,  но  она, расплакавшись  пуще
прежнего, крепче прижалась к матери, и та молча махнула мне рукой,--дескать,
идите! Я побрел прочь,  и мне казалось, что  мир замкнулся у меня за спиной.
Скрывшись  от надзора любящего  Бен-деля, в  отчаянии блуждал я по  лесам  и
полям. От страха лоб мой покрылся холодным потом, из груди вырывались глухие
стенания, я сходил с ума.
     Не  знаю,  сколько прошло  времени, как  вдруг,  очутившись  на залитой
солнцем  поляне,  я  почувствовал, что  кто-то  схватил  меня  за  рукав.  Я
остановился и оглянулся. У  меня за спиной стоял  человек в сером рединготе,
мне  даже  показалось,  будто  он  запыхался,  догоняя  меня.  Он  сейчас же
заговорил:
     --  Я  обещал  явиться  сегодня;  вы  не  могли дождаться  условленного
времени. Но ничто еще не потеряно; вы послушаетесь доброго совета, выменяете
обратно  свою  тень, которую  я  предоставлю в ваше  распоряжение,  и тут же
вернетесь  туда,  откуда  пришли.   Лесничий  примет  вас  с  распростертыми
объятиями, все будет объяснено простой шуткой. С Раскалом, который вас выдал
и сам  сватается  к вашей  невесте, я и один справлюсь, по нем давно  плачет
виселица.
     Я слушал как во сне.
     -- Вы обещали явиться сегодня? -- Я еще раз прикинул срок. Он был прав:
с самого начала я обсчитался на один день. Я нащупал правой рукой кошелек на
груди; незнакомец правильно истолковал мое движение и отступил на два шага.
     -- Нет, господин граф, кошелек  в очень хороших руках, оставьте его при
себе!
     Ничего не понимая, я вопросительно посмотрел на него. Он продолжал:
     --  Взамен тени я прошу пустячок, так, на память: будьте столь любезны,
поставьте свою подпись вот под этим листком!
     На  листке  пергамента стояли  следующие слова: "Завещаю держателю сего
мою  душу  после  того, как  ока естественным путем разлучится с телом,  что
собственной подписью и удостоверяю".
     Онемев от изумления, переводил я взгляд с записки на незнакомца в сером
и  обратно.  Он же  тем  временем  очинил перо, обмакнул его  в каплю крови,
выступившую  у меня на ладони, которую я оцарапал об острый  шип, и протянул
мне.
     -- Кто же вы? -- спросил я наконец.
     -- Не все ли равно? -- отозвался он.--Да разве по мне не видно? Так, из
породы лукавых, из тех ученых чудаков  и лекарей, которые знают одну радость
на свете -- занятия всякой чертовщиной, хотя они и не получают благодарности
за те диковинные штучки, что преподносят своим друзьям. Но поставьте же вашу
подпись! Вот тут, справа внизу: Петер Шлемиль.
     Я покачал головой и сказал:
     -- Простите, милостивый государь, но этогоя не подпишу!
     -- Не подпишете? -- удивленно повторил он.--А почему?
     --  Мне  кажется  в  известной  мере  необдуманным  променять  душу  на
собственную тень.
     --  Так, так,  необдуманно! -- повторил он и громко расхохотался  мне в
лицо. -- А позвольте спросить, что такое ваша душа? Вы ее когда-либо видели?
И  на кой  прах она вам нужна после смерти? Радуйтесь,  что  нашли любителя,
который еще при жизни согласен заплатить за нее чем-то реальным, а именно --
вашей  телесной тенью,  при помощи которой вы можете  добиться руки  любимой
девушки и  исполнения всех желаний,  за завещание этой неизвестной величины,
этого x, этой гальванической силы, или поляризирующего действия, или как вам
будет  угодно назвать всю эту галиматью. Неужели вы предпочитаете толкнуть в
объятия подлого  мошенника  Раскала бедняжку Минну, такую  еще  молоденькую?
Нет, надо, чтобы вы взглянули на  это собственными глазами; идемте, я одолжу
вам  шапку-невидимку,  -- он  вытащил что-то из кармана,  --  и, скрытые  от
людских взоров, мы совершим паломничество в сад к лесничему.
     Должен признаться, мне было очень стыдно, что  человек в сером так надо
мной  измывается.  Я  ненавидел  его  всеми силами души,  и,  думаю,  личное
отвращение сильнее, чем нравственные устои и предрассудки,  удержало меня от
выкупа тени  -- хоть она и была  мне очень нужна -- ценой требуемой подписи.
Столь же невыносимо  казалось мне предпринять в его обществе предложенную им
прогулку. Все мое существо  возмущалось при  мысли, что между мной и любимой
вотрется  этот  мерзкий  пролаза,  что этот саркастически улыбающийся  демон
будет  издеваться  над нашими истекающими  кровью сердцами. Я счел  то,  что
случилось, волей рока, а свою беду неотвратимой и, обратясь к нему, сказал:
     -- Сударь, я продал вам свою тень за этот весьма превосходный кошелек и
потом очень каялся. Если сделку можно расторгнуть, слава богу!
     Он покачал головой и сразу помрачнел. Я продолжал:
     --  Ничего больше из  того, что мне  принадлежит, я вам не продам, даже
если  вы предложите  в уплату мою тень. А  значит, ничего не подпишу. Отсюда
явствует,  что прогулка  в шапке-невидимке, на которую вы  меня приглашаете,
будет не в равной мере  увеселительной для вас и для меня. Посему прошу меня
извинить, и, раз мы ни к чему не пришли, -- расстанемся!
     --  Весьма  сожалею,  мосье  Шлемиль,  что вы  упорно  отказываетесь от
сделки, которую я вам дружески  предлагаю.  Возможно,  в другой  раз я  буду
счастливее. До скорого свидания! А рropos /Кстати (франц.)./, будьте любезны
убедиться, что вещи, которые я покупаю, не плесневеют, -- они у меня в чести
и в полной сохранности.
     Он сейчас же вытащил из кармана мою тень  и, ловко бросив ее на поляну,
раскатал и расправил на солнечной стороне у своих ног, так что к его услугам
оказались две тени -- моя и его  собственная, -- между которыми  он и шагал,
ибо моя тень тоже  подчинялась ему и послушно  приспосабливалась ко всем его
движениям.
     Когда после столь долгого перерыва я  снова увидел  бедную мою тень, да
притом еще обесчещенную  унизительной службой у такого  негодяя, в то  время
как я из-за нее терпел несказанные муки, сердце мое не выдержало, и я горько
разрыдался. А  он,  окаянный,  величаясь передо мной  похищенной  у меня  же
собственностью, возобновил свое наглое предложение:
     -- Ничто еще  не упущено. Росчерк  пера --  и  бедная  несчастная Минна
спасена:  из лап  негодяя она попадет прямо  в объятия уважаемого  господина
графа! Я уже сказал -- один росчерк пера!
     Слезы с новой силой брызнули  у меня из глаз, но  я отвернулся и махнул
рукой, чтоб он уходил.
     Как раз  в  эту минуту  подоспел Бендель, который,  беспокоясь обо мне,
побежал  за мной  следом  и  наконец настиг меня  здесь. Когда этот  добрый,
преданный друг застал  меня  в слезах, а мою  тень, не узнать которую он  не
мог,  во власти неизвестного серого чародея,  он тут же решил хотя  бы силой
вернуть  мне мою собственность; но он не умел обращаться с  таким деликатным
предметом  и потому  сразу же  напустился на серого  человека  и,  не  тратя
времени на разговоры,  приказал ему сию же минуту,  не рассуждая, отдать мне
мое добро. Но тот вместо  ответа повернулся  спиной к простодушному парию  и
пошел прочь, Бендель же взмахнул дубинкой, которая была  при нем,  и, следуя
за  ним по  пятам, все  снова  и снова  требовал, чтобы  он  отдал  тень,  и
беспощадно лупил его со всей силы своих жилистых рук.  Незнакомец же, словно
такое  обращение для него дело привычное, втянул голову в плечи, сгорбился и
молча, не  ускоряя шага, побрел своей дорогой через поляну, уводя за собой и
мою тень, и  моего  верного  слугу.  И долго еще  слышались в этом  безлюдье
глухие удары, пока наконец не замолкли вдали. Я снова оказался один со своим
горем.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0546 сек.