Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Хулио Кортасар. - Преследователь

Скачать Хулио Кортасар. - Преследователь

      Наивно  полагать, что останешься невредим, если  ухватишься
за  громоотвод  во время грозы. Дней пять спустя  я  столкнулся  с
Артом  Букайя у "Дюпона" в Латинском квартале, и он  тут
же,  закатив  глаза,  сообщил мне прескверную  новость.  В  первый
момент  я почувствовал нечто вроде удовлетворения, которое, каюсь,
граничило  со  злорадством, ибо я прекрасно знал: спокойная  жизнь
будет  недолгой. Но потом пришли мысли о последствиях - я же люблю
Джонни,- и стало не по себе. Поэтому я выпил двойную коньяка, пока
Арт  подробно  рассказывал мне о случившемся. В общем,  оказалось,
что накануне днем Делоне все подготовил для записи нового квинтета
в  составе Джонни - ведущий саксофон,- Арта, Марселя Гавоти и двух
отличных  ребят  из  Парижа - фортепьяно  и  ударные  инструменты.
Запись  должна была начаться в три пополудни, рассчитывали  играть
весь  день и захватить часть вечера, чтобы выложиться до  конца  и
записать  побольше вещей. А случилось иначе. Прежде  всего  Джонни
явился  в  пять, когда Делоне уже зубами скрежетал от  нетерпения.
Растянувшись в кресле, Джонни заявил, что чувствует себя неважно и
пришел только затем, чтобы не испортить ребятам день, но играть не
желает.
      - Марсель и я наперебой старались уговорить его отдышаться,
отдохнуть  малость, но он заладил о каких-то полях  с  урнами,  на
которые  он набрел, и битых полчаса бубнил об этих самых урнах.  А
под конец стал пригоршнями вытаскивать из карманов и сыпать на пол
листья,  которые набрал где-то в парке. Не студия -  какой-то  сад
ботанический. Операторы мечутся из угла в угол, злющие как собаки,
а записи - никакой. Представь себе, главный звукооператор три часа
курил  в  своей  кабине,  а  в  Париже  это  немало  для  главного
звукооператора.
       Все  же  Марсель  уговорил  Джонни  попробовать  -  может,
получится.  Они  стали  играть,  а мы  тихонько  им  подыгрывали,-
продолжает  Арт,-  чтобы хоть не сдохнуть от  скуки.  Но  скоро  я
приметил,  что у Джонни сводит правую руку, и, когда  он  заиграл,
честно  тебе  скажу,  тяжко было смотреть на него.  Лицо,  знаешь,
серое, а самого трясет, как в лихорадке. Я даже не заметил,  когда
он  оказался на полу. Потом вскрикнул, медленно обвел взглядом нас
всех,  одного за другим, и спрашивает, чего, мол, мы ждем,  почему
не  начинаем "Amour's". Знаешь эту тему Аламо? Ну ладно,
Делоне  дал  знак  оператору, мы вступили, как  сумели,  а  Джонни
поднялся,  расставил ноги, закачался, как в лодке,  и  такое  стал
вытворять,  что,  клянусь  тебе,  в  жизни  ничего  подобного   не
слыхивал.  Минуты  три  так  играл,  а  потом  как  рванет  жутким
визгом...  Ну,  думаю,  сейчас  вся  твердь  небесная   на   куски
разлетится  -  и  пошел себе в угол, бросив нас  на  полном  ходу.
Пришлось  закруглиться  кое-как.  А  дальше  еще  хуже.  Когда  мы
кончили,  Джонни сразу огорошил нас: все чертовски плохо  вышло  и
запись никуда. Понятно, ни Делоне, ни мы не обратили на его  слова
внимания, потому что, несмотря на срыв, одно соло Джонни  стоит  в
тысячу  раз больше всего, что мы каждый день слушаем. Удивительное
депо, трудно тебе объяснить... Когда услышишь, сам поймешь, почему
ни  Делоне, ни операторы и не подумали стереть запись.  Но  Джонни
просто  осатанел,  грозил вышибить стекла в кабине,  если  ему  не
скажут,  что  пластинки  не будет. Наконец  оператор  показал  ему
какую-то штуковину и успокоил его, и тогда Джонни предложил, чтобы
мы  записали "Стрептомицин", который получился и намного
лучше,  и  намного хуже. Понимаешь, эта пластинка  гладенькая,  не
придерешься, но нет в ней того невероятного чуда, какое  Джонни  в
"Amour's" сотворил.
      Вздохнув, Арт допил свое пиво и скорбно уставился на  меня.
_  спросил,  что было с Джонни потом. Арт сказал, что после  того,
как  Джонни  прожужжал  им все уши своими историями  о  листьях  и
полях,  покрытых  урнами, он отказался дальше играть  и,  шатаясь,
ушел  из  студии. Марсель отобрал у него саксофон,  чтобы  он  его
опять   не   потерял  или  не  разбил,  и  вместе   с   одним   из
ребят-французов отвел в отель.
      Что мне остается делать? Надо тут же идти навещать его.  Но
все-таки я откладываю это на завтра. А завтра встречаю имя  Джонни
в  полицейской хронике "Фигаро", потому что ночью Джонни
якобы  поджег номер и бегал нагишом по коридорам отеля. Ни он,  ни
Дэдэ  не  пострадали, но Джонни находится в клинике под  врачебным
надзором.  Я  показываю газетное сообщение своей  выздоравливающей
жене, чтобы успокоить ее, и немедля отправляюсь в клинику, где мое
журналистское   удостоверение   не   производит    ни    малейшего
впечатления.  Мне удается лишь узнать, что Джонни галлюцинирует  и
совершенно отравлен марихуаной,- такой лошадиной дозы хватило  бы,
чтобы свести с ума десять человек. Бедняга Дэдэ не смогла устоять,
убедить  его бросить наркотики; все женщины Джонни в конце  концов
превращаются  в  его сообщниц, и я дал бы руку на  отсечение,  что
марихуану ему раздобыла маркиза.
      В  конечном итоге я решил тотчас пойти к Делоне и попросить
его  дать мне как можно скорее послушать "Amour's".  Кто
знает,  может  быть,  "Amour's"- это  завещание  бедного
Джонни.  А в таком случае моим профессиональным долгом было  бы...

      Однако  нет.  Пока еще нет. Через пять дней  мне  позвонила
Дэдэ  и  сказала, что Джонни чувствует себя намного лучше и  хочет
видеть меня. Я не стал упрекать ее: во-первых, потому, что это, на
мой  взгляд, пустая трата времени, и, во-вторых, потому, что голос
бедняжки Дэдэ, казалось, выдавливался из расплющенного чайника.  Я
обещаю  сейчас  же  прийти и говорю ей, что, когда  Джонни  совсем
поправится,  надо  бы  устроить ему турне  по  городам  внутренних
провинций. Дэдэ начала всхлипывать, и я повесил трубку.
      Джонни  сидит  в кровати. Двое других больных,  к  счастью,
спят. Прежде чем я успел что-нибудь сказать, он схватил мою голову
своими  ручищами  и стал чмокать меня в лоб и в щеки.  Он  страшно
худой,  хотя  сказал мне, что кормят хорошо и аппетит  нормальный.
Больше всего его волнует, не ругают ли его ребята, не навредил  ли
кому  его  кризис, и т. д. и т.п. Отвечать ему, в общем,  незачем,
потому  что он прекрасно знает, что концерты отменены и это сильно
ударило  по  Арту,  Марселю и остальным. Но  он  спрашивает  меня,
словно  надеясь услышать что-то хорошее, ободряющее. И все же  ему
меня  не обмануть: где-то глубоко за этой тревогой кроется великое
безразличие ко всему на свете. Ни струнка не дрогнула  бы  в  душе
Джонни,  если  бы  все  полетело к чертовой матери,-  я  знаю  его
слишком хорошо, чтобы ошибиться.
      - О чем теперь толковать, Джонни. Все могло бы сойти лучше,
но у тебя талант губить всякое дело.
      - Да, спорить не стану,-устало говорит Джонни.- Но все-таки
виноваты урны.
      Мне  вспоминаются  слова Арта, и я не  отрываясь  гляжу  на
него.
      - Поля, покрытые урнами, Бруно. Сплошь одни невидимые урны,
зарытые  на  огромном  поле. Я там шел  и  все  время  обо  что-то
спотыкался.  Ты  скажешь, мне приснилось,  конечно.  А  было  так,
слушай: я все спотыкался об урны и наконец понял, что поле  сплошь
забито  урнами,  которых  там сотни,  тысячи,  и  в  каждой  пепел
умершего. Тогда, помню, я нагнулся и стал отгребать землю ногтями,
пока  одна урна не показалась из земли. Да, хорошо помню, я помню,
мне  подымалось:"Эта наверняка пустая,  потому  что  она  для
меня".  Глядишь  -  нет, полным-полна серого  пепла,  такого,
какой,  я  уверен, был и в других, хотя я их не открывал. Тогда...
тогда, мне кажется, мы и начали записывать "Amour's".
      Украдкой  гляжу  на  табличку с кривой температуры.  Вполне
нормальная, не придерешься. Молодой врач просунул голову в  дверь,
приветственно  кивнул  мне  и ободряюще  салютовал  Джонни,  почти
по-спортивному. Хороший малый. Но Джонни ему не ответил, и,  когда
врач скрылся за дверью, я заметил, как Джонни сжал кулаки.
      -  Этого  им  никогда не понять,- сказал он мне.-  Они  все
равно как обезьяны, которым дали метлы в лапы, или как девчонки из
консерватории  Канзас-Сити,  которые думают,  что  играют  Шопена,
ей-богу,  Бруно.  В  Камарильо меня  положили  в  палату  с  тремя
другими,   а   утром   является  практикант,   такой   чистенький,
розовенький  -  загляденье.  Ни  дать  ни  взять  сын  Клинекса  и
Темпекса,   честное  слово.  И  этот  ублюдок  садится   рядом   и
принимается утешать меня, когда я только и желал, что помереть,  и
уже не думал ни о Лэн, ни о ком. А этот тип еще обиделся, когда  я
от  него  отмахнулся. Он, видать, ждал, что я встану, завороженный
его   белым  личиком,  прилизанными  волосенками  и  полированными
ноготками,  и  исцелюсь, как эти хромоногие, которые приползают  в
Лурд, швыряют костыли и начинают скакать козами...





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0428 сек.