Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Хулио Кортасар. - Преследователь

Скачать Хулио Кортасар. - Преследователь

       Он говорит торжественно, почти речитативом, Тика глядит  на
Арта,  и  оба понимающе кивают друг другу, благо на глазах  Джонни
мокрое  полотенце  и  он  не может их видеть.  Мне  всегда  претит
дешевое красноречие, но слова Джонни, если не говорить о том,  что
подобное  я  где-то  уже  читал, кажутся мне  маской,  которой  он
прикрывается,- так напыщенно и банально они звучат. Подходит  Дэдэ
с другим мокрым полотенцем и меняет ему компресс. На какой- то миг
я  вижу  лицо Джонни - пепельно-серого цвета, с искаженным ртом  и
плотно,  до  морщин,  сомкнутыми веками. И  как  всегда  бывает  с
Джонни, случилось то, чего никто не ожидал,- Пепе Рамирес, который
его   очень  мало  знал,  до  сих  пор  не  может  опомниться   от
неожиданности  или,  я  бы сказал, от скандальности  происшедшего:
Джонни  вдруг  садится  в кровати и начинает браниться,  медленно,
смакуя  каждое слово и влепляя его, как пощечину; он  ругает  тех,
кто  посмел записать на пластинку "Amour's",  он  ни  на
кого не глядит, но пригвождает нас, как жуков к картону, отборными
ругательствами. Так поносит он минуты две всех причастных к записи
"Amour's",  начиная с Арта и Делоне,  потом  меня  (хотя
я...)  и  кончая  Дэдэ, поминает и всемогущего господа  бога  и...
мать, которая, оказывается, родила всех без исключения.
      А  в сущности, эта тирада и та, про белый камешек, не более
как  заупокойная молитва по его Би, умершей в Чикаго от воспаления
легких.

      Прошли  две  безалаберные недели:  масса  работы,  газетные
статьи,  беготня  -  в  общем, все то, без  чего  немыслима  жизнь
критика,  человека, который может жить только тем, что  перепадет:
новостями и чужими делами.
      Беседуя об этом, сидим мы тихо-мирно как-то вечером - Тика,
Малышка   Леннокс   и  я  -  в  кафе  "Флор",   напеваем
"Далеко,   далеко,  не  здесь"  и  обсуждаем   соло   на
фортепьяно  Билли  Тейлора,  который  всем  нам  троим   нравится,
особенно  Малышке Леннокс, которая, кроме всего прочего, одета  по
моде  Сен-Жер-мен-де-Прэ  и  выглядит  очаровательно.  Малышка   с
понятным восхищением - ей ведь всего двадцать лет - взглянет затем
на  входящего Джонни, а Джонни будет смотреть на нее, не  видя,  и
побредет дальше, вдребезги пьяный или словно во сне, пока не сядет
за соседний пустой столик. Рука Тики ложится мне на колено.
      -  Смотри, опять накурился вчера вечером. Или сегодня днем.
Эта женщина...
      Я без особой охоты отвечаю, что Дэдэ не более виновата, чем
любая  другая, начиная с нее, с Тики, которая десятки  раз  курила
вместе с Джонни и готова закурить снова хоть завтра, будь на то ее
святая воля. Мне нестерпимо захотелось уйти и остаться одному, как
всегда,  когда нельзя подступиться к Джонни, побыть с  ним,  около
него.  Я вижу, как он рисует что- то пальцем на столе, потом долго
глядит  на  официанта, спрашивающего, что он будет  пить.  Наконец
Джонни  изображает в воздухе нечто вроде стрелы и как бы с  трудом
поддерживает ее обеими руками, будто она весит черт знает сколько.
Люди  за  другими столиками начинают похихикивать, не  скупясь  на
остроты,  как  это  принято  в кафе "Флор".  Тогда  Тика
говорит:  "Подонок", идет к столику  Джонни  и,  отослав
официанта  шепчет что-то на ухо Джонни. Понятно,  Малышка  тут  же
выкладывает  мне свои самые сокровенные мечты, но я деликатно  даю
ей  понять, что сегодня вечером Джонни надо оставить в покое и что
хорошие   девочки  должны  рано  идти  бай-  бай,   желательно   в
сопровождении  джазового критика. Малышка мило  смеется,  ее  рука
нежно  гладит мои волосы, и мы спокойно разглядываем  идущую  мимо
девицу, у которой лицо покрыто плотным слоем белил, а глаза и даже
рот  густо накрашены зеленым. Малышка говорит, что это,  в  общем,
неплохо  смотрится,  а  я прошу ее тихонько  напеть  мне  один  из
блюзов, которые принесли ей славу в Лондоне и Стокгольме. Потом мы
снова возвращаемся к мелодии "Далеко, далеко, не здесь",
которая  этим  вечером привязалась к нам, как собака  с  мордой  в
белилах и с зелеными кругами около глаз.
      Входят двое парней из нового квинтета Джонни, и я пользуюсь
случаем,  чтобы  спросить их, как прошло вечернее  выступление.  И
узнаю,  что  Джонни едва мог играть, но то, что он сыграл,  стоило
всех импровизаций некоего Джона Льюиса, если предположить, что  он
вообще  способен импровизировать, ибо, как поясняет один из ребят,
"у него всегда под рукой ноты, чтобы заполнить пустоту",
а  это уже не импровизация. Я меж тем спрашиваю себя, до каких пор
продержится  Джонни и, главное, публика, верящая в Джонни.  Ребята
от  пива  отказываются,  мы с Малышкой остаемся  одни,  и  мне  не
удается  увильнуть  от  ее  расспросов, и приходится  втолковывать
Малышке,  которая  действительно заслуживает  свое  прозвище,  что
Джонни больной и конченый человек, что парни из квинтета скоро  по
горло  будут  сыты  такой жизнью, что все со  дня  на  день  может
лопнуть, как это уже не раз бывало в Сан-Франциско, в Балтиморе  и
в Нью-Йорке.
       Входят   другие  музыканты,  играющие  в  этом   квартале.
Некоторые направляются к столику Джонни и здороваются с ним, но он
глядит  на  них словно откуда-то издалека, с совершенно  идиотским
выражением - глаза влажные, жалкие, по отвисшей губе текут  слюни.
Забавно в это время наблюдать за поведением Тики и Малышки:  Тика,
пользуясь  своим влиянием на мужчин, с улыбкой и без  лишних  слов
заставляет их отойти от Джонни; Малышка, выдыхая мне в  ухо  слова
восхищения  Джонни,  шепчет, как хорошо  было  бы  отвезти  его  в
санаторий и вылечить,- и, в общем, только потому, что она  ревнует
и  хочет сегодня же переспать с Джонни, но на сей раз это, судя по
всему,  невозможно, к моей немалой радости. Как нередко бывает  во
время  наших  встреч, я начинаю думать о том, что, наверно,  очень
приятно  гладить  бедра  Малышки, и  едва  удерживаюсь,  чтобы  не
предложить ей пойти вдвоем выпить глоточек в более укромном  месте
(она не захочет, и, по правде говоря, я тоже, потому что мысли  об
этом  соседнем  столике  отравили бы все удовольствие).  И  вдруг,
когда  никто не подозревал, что такое может случиться,  мы  видим,
как  Джонни медленно встает, смотрит на нас, узнает и направляется
прямо  к  нам,  точнее, ко мне, так как Малышка в  счет  не  идет.
Подойдя  к  столику,  он слегка, без всякой рисовки,  наклоняется,
словно  желая  взять  жареную картофелину с  тарелки,  и  начинает
опускаться  передо  мною  на колени. И  вот  он  уже,  без  всякой
рисовки, стоит на коленях и смотрит мне в глаза, и я вижу, что  он
плачет, и без слов понимаю, что Джонни плачет по маленькой Би.
      Естественно,  мое  первое побуждение - поднять  Джонни,  не
дать  ему  сделаться  посмешищем, но в конечном  итоге  посмешищем
становлюсь я, потому что никто не выглядит более жалким, чем  тот,
кто  безуспешно  старается  сдвинуть  с  места  другого  человека,
которому   совсем  неплохо  на  этом  месте  и  который  прекрасно
чувствует себя в положении, занятом им по собственной воле.
      Таким  образом,  завсегдатаи  "Флор",  обычно  не
тревожащиеся  по  пустякам, стали поглядывать на меня  не  слишком
благожелательно. Большинство не знало, что этот коленопреклоненный
негр  - Джонни Картер, но все глядели па меня, как глядели  бы  на
нечестивца,  который,  вскарабкавшись на алтарь,  теребит  Иисуса,
пытаясь сдернуть его с креста. Первым пристыдил меня сам Джонни  -
молча обливаясь слезами, он поднял глаза и уставился на меня.  Его
взгляд и явное неодобрение публики вынудили меня снова сесть перед
Джонни, хотя чувствовал я себя в тысячу раз хуже, чем он, и  желал
бы  оказаться  скорее  у  черта на рогах, нежели  в  кресле  перед
коленопреклоненным Джонни.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0544 сек.