Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Альберт Анатольевич Лиханов - Кикимора

Скачать Альберт Анатольевич Лиханов - Кикимора

     Мысленно я окинул  прожитый  день,  тщательно  в  нем  порылся,  как  в
собственном кармане, отыскивая там  прорехи  и  прегрешения,  но  ничего  не
обнаружил - деяния мои были святы и беспорочны:  дневник  украшала  крупная,
как хороший стул, только в перевернутом виде, четверка по арифметике,  потом
я заскочил в библиотеку, вовремя ел, катался на лыжах, и вот он я, весь  как
на ладони.
     Мама сдвинула брови, нахмурилась, задала первый вопрос. Я сразу  понял:
идет серьезное дознание.
     - Как ты мог? - спросила мама, а бабушка только вздохнула, будто я  уже
в тюрьме, и качнула, осуждая, головой из стороны в сторону.
     - Что? - спросил я, заливаясь краской.
     Да, да! Есть на белом свете безвинные люди  -  а  их  почему-то  больше
всего среди маленьких и честных, - которые при  взгляде  в  упор  или  из-за
какого-нибудь дурацкого вопроса начинают яростно  краснеть,  просто  костром
полыхать, и, хоть ни в чем не  виноваты,  никто  им  поверить  не  может  по
глупой, пусть и древней поговорке: на воре шапка горит. А  тут  не  шапка  -
лицо. Полыхает - и хоть умри, никогда своей невиновности не докажешь.
     Я даже потрогал щеки холодными с мороза руками, чтобы остудить их.  Это
только прибавило уверенности в моей вине.
     - А еще ученик! - сказала бабушка.
     - Ха-ха, - попытался я  успокоить  себя,  но  это  было  совершенно  не
убедительно даже для меня самого.
     А  маме  и  бабушке  этот  дурацкий  хохоток  подтвердил   правоту   их
подозрений.
     - Вокруг столько  хулиганства!  -  воскликнула  мама,  и  в  ее  глазах
засияли слезы. - Но от тебя... Неужели и ты! Старому человеку!
     Я начинал приходить в себя. Когда непонятно, то легче. Я совершенно  не
понимал, о чем идет речь, и, таким образом, испытывал унижение.
     - В чем дело? - проговорил я фразу,  вычитанную  в  какой-то  серьезной
книге. Она мне нравилась своей определенностью. Я дал себе  слово  запомнить
ее на всякий случай, и случай этот настал.
     На моих родных женщин фраза  произвела  ожидаемое  впечатление  -  ряды
заколебались. Мама и бабушка поглядывали на меня по-прежнему  с  осуждением,
но руки уже не держали, как судьи, калачиком.
     - В чем дело? - проговорил я мягче, вкладывая  в  слова  озабоченность,
разбавленную непритворным интересом.
     - Что произошло у вас с Мироном? - уклонилась от прямого ответа мама.
     С Мироном? Что у меня могло произойти с Мироном?
     - Он спросил, не пионер ли я, - пожал я плечами,  -  а  потом  спросил,
большевик ли отец.
     Мама  и  бабушка  переглянулись,  и  я  понял,  что  дал  им  пищу  для
дополнительных размышлений. Они помолчали.
     Первой собралась с мыслями бабушка.
     - А потом? - спросила она.
     - А потом я подошел к горе и съехал вниз.
     Ах эти женщины! Не поймешь, откуда что берется! При чем тут Мирон,  мое
катание, зачем эти обходные маневры - липовая  стратегия?  Все-таки  не  зря
среди генералов нет женщин. К чему они клонят? И уж клонили бы скорее.
     Жар, видно, схлынул с меня. Мне  не  терпелось  добраться  до  сути  их
замысла.
     - Что дальше? - спросил я наступая.
     - Нет, нет! - Мама протянула в  мою  сторону  вытянутую  руку,  ладонью
точно останавливала меня, мой торопливый бег. - Что было перед этим?
     - Я говорил с Мироном.
     - А между? - Мамины  глаза  сверлили,  щеки  разрумянились,  будто  она
добралась до главного. - Между Мироном и тем, как ты скатился?
     Что там было? Я пожал плечами, но теперь уже  совершенно  спокойно,  не
краснея, искренне теряясь в догадках: что там могло происходить?
     Я молчал, и вдруг мама,  моя  дорогая,  любимая  мама  произвела  нечто
непередаваемое.
     - А вот так? - воскликнула она и смешно потрясла,  извините,  тем,  что
называют   нижней   частью   туловища,   изображая   какое-то   неприличное,
действительно оскорбительное движение.
     Я помотал головой. Шарики, то есть глаза,  наверное,  катались  у  меня
где-то на лбу, рот распахнулся от удивления, и вообще, похоже, весь мой  вид
выражал такую неподдельную искренность, такой интерес,  такую  пораженность,
что в маме что-то щелкнуло и переключилось.
     - Как, как? - воскликнул я, но в маме  уже  щелкнуло  и  переключилось.
Она что-то такое поняла.
     И  тут  только  до  меня  доперло.  Я  все  понял!  Меня   обвиняют   в
оскорблении, в хулиганстве, в каком-то невероятном грехе, но никто точно  не
знает, что означает моя непристойность.
     Я захохотал,  как  заведующая  поликлиникой,  заржал,  как  сумасшедший
конь, я вспомнил, что  я  делал  между  разговором  с  Мироном  и  тем,  как
скатиться.
     - Я потер лыжами о снег, - сказал я своим прокурорам, - вот  так:  -  И
показал на полу, как трут лыжами о снег, чтобы они лучше скользили.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0413 сек.