Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Альберт Анатольевич Лиханов - Кикимора

Скачать Альберт Анатольевич Лиханов - Кикимора

     Лошадей было много - главный транспорт в тылу, - и детской  поликлинике
тоже  полагались  колеса,  так  что  в  конюшне,  к  которой  примыкал   наш
редкозубый забор, ночевала смиренная кобыла Машка.
     Ах, как хотел я прокатиться на ней, как жалел ее и как  мечтал  дружить
с ней!
     Странное дело, скажете вы, лошадь не  собака,  разве  можно  дружить  с
ней? Она в упряжке, на работе, с ней не  побежишь  наперегонки  по  зеленому
лугу.
     Это конечно, не побежишь, только и с лошадью  можно  дружить,  особенно
когда ее бьют, да еще матерно  приговаривают:  "Эх,  тудыть-растудыть"  -  и
всяко-разно.
     Что касается руготни, то  бабушка  и  мама  понапрасну  тянули  меня  в
сторону, когда что-нибудь  неприличное  на  улице  слышалось.  Смешно,  даже
маленького пацана ведь не спрячешь в коробку,  как,  например,  бабочку  или
кузнечика. Он живет, и дышит, и ходит по улицам, как всякий человек,  и  мир
ему не заслонишь, а в мире всякого полно - и хорошего, и не очень, -  и  уши
ватой не заткнешь. Так что насчет всяких крепковатых выражений мы в ту  пору
много чего уже слыхивали,  и  эта  дрянь  вовсе  даже  не  вызывала  во  мне
отвращения. Ненависть вызывало, когда матерятся и бьют, вот что.
     Да, бьют бессловесную лошадь.
     А Машку лупили почем зря.
     Вечерами, когда кончался ее рабочий день, я  прижимался  ухом  к  стене
конюшни и слушал, как в темноте хрупает сеном Машка, переминается с ноги  на
ногу и тяжко вздыхает.
     Я не слыхивал ее голоса, она ни  разу  не  заржала,  сколько  я  помню,
только вздыхала, и тогда я звал ее через стенку:
     - Машка! Машка!
     Лошадь  умолкала,  переставала  жевать  сено,  прислушивалась,  видать,
потом снова принималась за еду,  вздыхая  еще  пуще  и  чаще.  Видно,  душой
принимала мое сочувствие и не  скрывала  от  меня  свое  настроение  и  свои
мысли.
     - Эх, Машка! - вздыхал я, а сам думал:  "И  откуда  же  достался  Машке
такой жестокий конюх? Была бы Машка моей! Никогда бы ее не  ударил!  И  ведь
видит, знает, что лошади больно, а лупит, гад такой, этот Мирон!"
     Конюх  Мирон  жил  прямо  в  поликлинике  вместе  с   женой,   старухой
Захаровной, и дочкой Полей. Я бывал у них  дома  еще  совсем  маленьким,  до
войны, вместе с мамой и с тех пор запомнил  крохотную  и  узкую  комнату,  в
которой окошко было почему-то  очень  высоко,  почти  под  потолком.  Мирона
тогда в комнате не  оказалось:  он  куда-то  уехал  на  лошади  по  каким-то
служебным делам, и потом всякий раз, как  я  оказывался  в  гостях,  хозяина
дома не было.
     Чистенькая  старуха  Захаровна  всегда   ходила   в   белом   платочке,
простоволосой не показывалась даже в самую  жару,  заприметив  меня,  махала
ручкой и, когда я подрос, тоже махала ручкой, уже  по  привычке,  улыбалась,
рассказывала пустяковые новости.
     Можно сказать, с Захаровной у меня были хорошие соседские отношения,  с
Полей - дочкой  Мирона  и  Захаровны  -  просто  дружеские,  она  училась  в
каком-то  техникуме  по  медицинской  частя,  дома  была  редко,   а   когда
появлялась, задняя дверь поликлиники  то  и  дело  стучала  -  Поля  хлопала
половики,  ведро  выносила  и  все  со  смехом   и   прибаутками,   сильная,
энергичная, веснушчатая, с двумя косичками, торчащими  в  стороны,  -  своей
веселостью  она  вызывала  ответную  улыбку  и  взаимное   желание   сказать
какую-нибудь шутку. А вот с Мироном у нас не было никаких отношений.
     Нет, все-таки были: я его боялся.
     Порой я встречал его на улице  и,  понятное  дело,  всегда  здоровался.
Наверное, вот эти ответные его  действия  меня  и  пугали:  иногда  он  даже
снимал шапку, раскланивался, и мне было неловко оттого, что  старый  человек
зимой  стягивает  из-за  меня  свой  рыжий  треух  -  ведь  холодно,   можно
простудиться.  Но  вот  иногда,  столкнувшись  с  ним   носом   к   носу   и
поздоровавшись, я видел пустые, ничего не видящие глаза. Не узнал  меня?  Не
услышал моего приветствия? То ли чутьем каким, неразвитой, но ясной  детской
интуицией, то ли светлой верой в простоту отношений я знал,  был  уверен:  и
видит и слышит, а не здоровается в ответ нарочно.
     Почему? Это расстояние  было  так  велико  -  сперва  сорвать  шапку  с
головы, а потом не заметить.
     И снова снять шапку перед пацаном...
     Странность Мирона всегда оставалась  для  меня  новой,  не  переставала
поражать, и классе в третьем я сказал об этом маме.
     Она выслушала серьезно, оглядела меня очень  строго,  словно  оценивала
мою готовность понять ее, и сказала:
     - Ты к нему близко не подходи! Он всегда с кнутом.
     Я обиделся. Конечно,  я  пацан,  но  все-таки  не  бессловесная  Машка.
Неужто посмеет? Нет, мама явно перебирала, заботясь обо мне.
     - Сказанешь! - усмехнулся я.
     Мама, точно Мирон, не услышала моих слов.
     - Он ведь кулак! - проговорила она.
     - Какой кулак? - ахнул я.
     Кто такие кулаки, я уже знал, не малыш ведь бестолковый.
     - Раскулаченный и высланный, - объяснила мама. - Вот какой.
     Сколько я ее ни пытал, мама  ничего  больше  не  прибавила  -  сама  не
знала. Кулак, и все. Откуда-то с Урала.
     - С Линой говорить неудобно, - объяснила она, - девка  хорошая,  только
расстроится. Захаровна хоть и  разговорчивая,  да  об  этом  помалкивает,  а
Мирона, сам понимаешь, не спросишь.
     Кулак! Всем ведь известно, что кулаки - это богатеи; и враги  Советской
власти, и этого мне хватило, чтобы испугаться Мирона еще больше.






 
 
Страница сгенерировалась за 0.084 сек.