Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Альберт Анатольевич Лиханов - Кикимора

Скачать Альберт Анатольевич Лиханов - Кикимора

      У него было много обязанностей в детской поликлинике, а  главная  среди
них - кучер, точнее, извозчик, потому что  кучер  возит  только  седоков,  а
извозчик еще и грузы. На дворе  возле  конюшни  стояла  телега,  а  в  самой
конюшне, рядом со  стойлом,  хранился  возок  для  заведующей  поликлиникой.
Иногда я видел, что Мирон выходит необычно  принаряженный,  -  это  значило,
что он заведет Машку в оглобли  возка,  черного,  лакированно-блестящего,  а
потом  подгонит  свой  экипаж  к  парадному,  или  "чистому",  как  говорила
Захаровна, подъезду.
     Из поликлиники быстрым шагом выходила мрачная длинная тетка  в  широком
пальто - я  никогда  не  видел,  чтобы  она  с  кем-нибудь  здоровалась  или
разговаривала, - плюхалась на заднее сиденье, возок слегка перекашивался,  а
Мирон звонко чмокал на Машку и меньше лупил ее вожжами, трогая  с  места,  -
видать, стеснялся заведующей.
     Похоже,  Мирон  любил  такие  выезды,  но  удовольствие  это  случалось
нечасто: заведующая ездила только по каким-то особым случаям, а  так  ходила
пешком, и я не  раз  сторонился  ее  мрачной  долговязой  фигуры,  маячившей
посреди мостовой. В одной руке заведующая всегда держала  маленький  плоский
портфельчик, который казался еще крошечней именно в ее руке.
     Так что Мирон редко  получал  удовольствие  проехаться  в  лакированном
экипаже, принаряженным, а чаще - в телогрейке  и  треухе,  коли  зимой,  или
простой рубахе без подпояски, если летом, он возил в  поликлинику  бутылочки
с едой для самых маленьких малышей - такие махонькие бутылочки с метками  по
всей длине, заткнутые белыми бумажками и расставленные в ящики  из  железной
проволоки. В поликлинике был пункт раздачи питания, и вот Мирон  рано  утром
привозил откуда-то эти проволочные ящики с молоком и кашей.
     Было слышно издалека, как он  подъезжает  к  поликлинике.  По  булыжной
мостовой телега  катилась  с  привычным  грохотом,  от  тряски  бутылочки  с
детским питанием тоненько дребезжали, и  казалось,  звенит  сразу  множество
колокольчиков.
     Я не раз ловил себя на том, что,  при  всей  своей  нелюбви  к  Мирону,
улыбаюсь, заслышав звон бутылочек. Тысячу раз я видел, как люди на  улице  -
не только старухи и женщины, но и мужики и  даже  военные  -  смотрят  вслед
Машке и Мирону, которые везут бутылочки, и лица у них разглаживаются.
     Война идет, а дети есть просят!  Значит,  растут!  Значит,  не  так  уж
плохи наши дела!
     А у Мирона были еще  две  обязанности,  может  быть,  самые  трудные  и
важные для детской поликлиники. Он привозил дрова с берега реки,  пилил  их,
чаще всего в одиночку, колол, разносил охапки поленьев к печкам и топил их.
     Однажды он заболел, и Поля,  возвращаясь  из  техникума,  позвала  меня
топить печки. Я пошел.
     Топить печку - кто этого не умел в ту пору? Замечательное дело, хоть  и
не такое простое, особенно вначале, когда огонь нужно раздуть, превратить  в
пламя. Да что там, это целое искусство - затопить  печь,  да  еще  сразу,  с
одной спички, да еще когда дровишки не первый сорт - сырые, с улицы,  из-под
снега или дождя. Для такого дела  следует  сперва  нащипать  лучины,  а  для
лучины нужно лежалое в сухости полено, лучше всего  березовое.  Лучину  надо
еще с умом разложить под дровами, поначалу  сухими,  а  сырые  можно  класть
только в самый жар, когда пламя полыхает, жжет нещадным жаром.
     Растопить одну печку и  то  требуется  умение,  а  Поля  мне  сказанула
такое, что я ахнул: надо запалить восемь печей! Поликлиника  большая  -  два
этажа, два подъезда, множество  кабинетов,  -  вот  и  печей  сразу  восемь.
Ничего не попишешь, надо топить.
     Это оказалось сказочным удовольствием - топить сразу много печек.
     Сперва я носился на улицу и обратно с Полей наперегонки, таскал  дрова,
и мы их складывали возле печей. Помню, было это в  конце  октября,  но  зима
торопилась, и на  дворе  осень  смешалась  с  морозцем:  еще  пахло  осенней
пряностью, палым листом, но запах этот был как бы остужен, разбавлен  резким
холодом, а оттого легок и нежен. Когда дверь распахивалась, на пороге  между
холодом и теплом вспыхивало легкое облачко пара, яркое  солнце  подсвечивало
его в голубое, и все это: легкий морозец, вкусный аромат осени, смешанной  с
зимой, легкое голубое облачко между холодом и теплом, желтые и  чистые  полы
поликлиники, восемь печек, которые  предстояло  затопить  враз,  -  все  это
возбуждало меня, хотелось кричать, смеяться,  петь,  и  я  запел  не  вполне
осмысленную, но зато замечательную  песенку  из  кино,  которую  пел  артист
Жаров: "Тирьям-тирьям, менял я женщин, как перчатки!"
     Поля раскатилась, точно горох, услышав мою песенку. Я  не  удивился  ее
смеху, рассмеялся в ответ тоже, и дела наши пошли еще скорее.
     Наступил важный миг. Дрова неторопливо и с  толком  заложены  в  топку,
лучина нащеплена и разложена с умом, Поля берет коробок, чиркает  спичкой  и
поджигает  лучину.  Быстрым  и  ловким  движением  она  захлопывает   печку,
прислушивается, точно музыкант, к звуку огня.  Сперва  он  лишь  пощелкивает
лучиной, затем потихоньку начинает гудеть, а потом будто кто-то сильно  дует
на горячий чай: тяга идет хорошая, с лучин пламя перебегает на дрова,  пожар
в печке занимается, и у Полины возле губ собираются тоненькие морщинки,  она
улыбается, довольна: печка топится исправно.
     - Как ты поешь? - спрашивает она. - "Тирьям-тирьям"?
     - "Тирьям"! - отвечаю я, и мы оба хохочем.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0946 сек.