Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сергей Солоух. - Картинки

Скачать Сергей Солоух. - Картинки

        АРХИЕРЕЙ


     Посвящается R_L

     Ты  слышишь эту  ложечку стыков  в  стакане  железнодорожной  ночи? Что
размешивает она? Шершавый  сахар или же липкий мед?  А, может  быть, желе из
переживших зиму в стеклянном сосуде ягод?
     Я думаю, просто гоняет без  цели и смысла рыбки  чаинок. Черных мальков
индийских морей. Зануда в синей елочке двубортного шевиота.
     Это  кримплен, Сашенька,  на нем  душное  синтетическое фуфло  с пошлой
текстурой  оперной сумочки или  гриппозных обоев.  Да и  в  руке не  тусклый
металл алюминий, а все та же позорная пластмасса с марким шариком в клювике.
Утром  он  соберет весь вагон  под  главным стоп-краном  красного  уголка  и
примется делать политинформацию.
     Хрык!  Хрык!  Капуста  газетной бумаги  не  выдерживает восклицательных
знаков полного одобрения и двойного подчеркивания абсолютного несогласия.

     Что ты делаешь с этой пуговицей?
     Расстегиваю. Она мне мешает заняться замочком-молнией,  этой мелкозубой
зверюшкой, глупой защитницей нежного, розового. Хватит  ходить с искусанными
руками, как ты считаешь?
     Конечно,  но  что  будет  потом, когда ты  приручишь  ее,  и  собачонка
перестанет царапать вездесущие пальцы, молча впиваться в твое запястье?
     Будут закрытые глаза и перепутанные губы. То же, что и всегда.
     Всегда пахнет земляникой и белыми бабочками бесконечного уединения. Еще
никогда серый лоб соглядатая не качался так близко отраженьем мертвой луны в
кислом омуте плацкартного купе.
     Какие апрельские тезисы готовит он, без устали калеча бумагу волнистыми
линиями особого мнения?
     А  почему  ты решила,  что  он  парторг,  может быть,  педагог-новатор,
ведущий страстный творческий спор с молодым  единомышленником-максималистом,
или сельский, и это  возможно,  ухо-горло-нос,  взволнованный  перспективами
безболезненного  выдирания  гланд,  жертва  лихого пера столичного  спецкора
медицинской газеты?
     И   потом,  подумай,  там,   где  друг  о   друга   трутся   бутылки  и
перешептываются сапоги,  внизу, на  германской клеенке полки,  что  он может
увидеть, воюя с буквами, пытая предложения и приговаривая абзацы?
     Он слышит. Слышит редкой  шерстью волос, совком носа  и  сырниками щек.
Резина воздуха  попискивает и поскрипывает от патологического напряжения его
слуховых рецептеров. Ты разве не чувствуешь затылком, спиной, всем телом?
     Спиной я чувствую твою руку, ладошку-путешественницу, которой  неведомы
страхи маленькой  хорошистки  с пропеллером симметричных  косичек.  Учись  у
собственных пальцев, теплых и вездесущих, самостоятельности и независимости.
Просто сконцентрируйся вся в круглых костяшках и мягких подушечках.
     Глупыш, это всего лишь  инстинкт гнусной собственницы, лягухи,  что  на
верхней  полке  черноту  ночи  бодающего  пассажирского  поезда затаилась  в
обнимку со стрелой из княжеского колчана. Или, быть может, ты хочешь упасть,
оказаться  внизу,  где через холстину баулов незнакомых  людей тяжело  дышат
несвежие, спрессованные спешкой вещи?
     Конечно,  хочу!  Я  просто  мечтаю  измять, неказистой гармошкой морщин
лишить актуальности пыльный  крахмал  известий, литературки или  за рубежом,
пусть прибор самопишущий выпадет наконец из рук умножающего  горе бессонницы
скорбью познания.
     - Товарищ доцент,  - скажу я ему, сползая с пластикового стола, - я вам
сочувствую,  но  усы подрисовывать в полночь  героям труда,  вешать очки  на
знатных доярок  и пионерам  лепить биологически неоправданные  рога вредно и
глупо. Вы можете испытать тот же  душевный  под®ем,  но без ущерба для глаз,
обыграв в  шахматы проводника, например. Слышите, он, вам подобно,  лишенный
тепла  и  любви,  мается,  бедолага,  в служебном отсеке,  механически,  без
вдохновения, даровой кипяток возмущает бесплатной казенной ложкой.
     Чик, чик, чик.
     Шелест и  хруст,  ветряная  мельница толстых  полос,  быстрый  промельк
мелкого,  едкого  шрифта,  ага,  передовицу  наконец  пропахал,  проработал,
разложил  по полочкам, тесемочки завязал,  подписал, ура, переходит теперь к
сообщениям с мест.
     Это не кончится никогда. Сашенька, милый, давай не  будем больше мучать
друг  друга,  покорены  все  пуговицы и  крючки,  все тайны этой  безбрежной
равнины  железнодорожной  ночи  открыты,  узнаны  нами,  все,  кроме  одной,
главной, но она вечна и изведанное сегодня, станет неизведанным завтра.

     Лучше уснем.  Тисков  и  клещей  не размыкая,  отвалим.  Пусть  столбик
спятившей ртути  на  волнах рессорного  сна градус за  градусом  скатится  к
общепринятым для дальней дороги тридцати шести и шести.
     Но я не хочу, не хочу, не хочу...
     А ты  захоти,  мой  мальчик хороший, назло  пропагандисту  и агитатору,
извергу,  мучителю  безвредных буковок-паучков  и  общеполезных  червячков -
больших и малых знаков препинания.
     Это так просто, надо лишь только  представить себе город,  в котором мы
завтра в полдень сойдем на перрон, желудевый, вишневый, совсем не похожий на
наши  с  тобой картофельные и  кедровые.  Там все  гнило  и  пьяно, но птицы
дозором   не   на   трубах  и   лестницах-клетках   бездушных   опор   линий
высоковольтных, а на шпилях и маковках, башнях и стенах.
     Вороны, беее, нашла кого вспоминать.
     Ладно  тебе, ведь  мы  же уже плывем на белой  посудине  с  квадратными
окнами  палуб-веранд,  и беспокойный гнус водяной - пузыри, гребешки, пена и
брызги -  роятся,  играют  за  круглой кормой, собираются на шорох  винтов и
светятся, светятся, светятся ночью и днем, ночью и днем, ночью и днем.

     Прохлада  и  чистота  утреннего  пустого  купе,  голые полки, блестящий
пластик вагонных стен и никого.  Ночного монаха, четками петита,  нонпарелью
молитвы  отгонявшего дьявольский образ греха, пуще смерти боявшегося  тебя и
меня,  нас, обнявшихся  бестий, приняла  в свое лоно  праведная,  непорочная
станция зари.
     Лишь сизый  почтовый  голубь смятой газеты,  весь в перышках фиолетовых
линий, зигзагов, крестиков и  кружков, остался лежать  на непомерно  длинном
белом столе.
     Олечка, Оля, ау, просыпайся скорей. Телеграмма!






 
 
Страница сгенерировалась за 0.1277 сек.