Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Павел Вежинов. - Измерения

Скачать Павел Вежинов. - Измерения

    В то время мы жили в низеньком одноэтажном  домике  без  подвала.  Даже
спрятаться было некуда. Город сотрясался от разрывов бомб. Мама стояла  на
коленях перед иконами, бессвязно бормотала молитвы,  отец  мрачно  молчал.
Только бабушка была как-то по-особому оживлена и с любопытством  озиралась
вокруг, словно человек, увидевший наяву один из самых своих нелепых  снов.
Во время ночной бомбежки родители заторопились в убежище.  Но  бабушка  не
пожелала сдвинуться с места. С тех пор  как  она  сломала  ногу,  ей  было
трудно ходить, так что она нигде не бывала, кроме городской бани.  Однажды
она даже заблудилась, перепутав трамваи, и нашим пришлось вызволять ее  из
полицейского участка.
   Все  же  отец  попытался  ее  уговорить.  Бабушка  посмотрела  на  него
"проясненным взглядом", по странному для отца выражению, который  в  жизни
не прочел ни одной книги, если не считать той страницы  "Записок"  Захария
Стоянова, где упоминается  и  о  нашем  деде.  "Пловдивцы  -  парижане  по
сравнению с софийскими шопами"  [шопы  -  жители  северо-западных  районов
Болгарии, отличающиеся своеобразием быта и языка] - это выражение накрепко
засело у него в голове, так что на столичных жителей он глядел с некоторым
пренебрежением, хоть и весьма старательно скоблил их  могучие  подбородки.
Сейчас, уговаривая бабушку, он чуть не заплакал. Все было напрасно.
   -  Ступайте,  дети,  оставьте  меня,  -  недрогнувшим  голосом  заявила
бабушка. - И без того Манол, верно, дивится, чего это я так долго  мыкаюсь
на этом свете.
   Итак, отец с матерью укрылись в  убежище,  а  бабушка  осталась  совсем
одна. Это был ее  последний  разговор  с  живыми.  Обо  мне  она  даже  не
упомянула - ни слова, ни завета, ни последнего напутствия. Возможно, в  те
минуты она уже принадлежала только себе и  своим  воспоминаниям.  В  самом
деле, к чему ей было бежать? И как она могла объяснить это сыну? С  другой
стороны, можно  ли  объяснить,  почему  человек  всегда  так  бессмысленно
цепляется за жизнь? Инстинкт самосохранения? Во всяком случае,  у  бабушки
его можно назвать скорее каким-то врожденным чувством пути, который должно
пройти. Иначе все и до и после него полностью обессмысливается, то есть не
является и не может быть жизнью.
   Я в то время служил в  Горна-Бане  унтер-офицером  санитарного  взвода.
Дневная бомбежка не произвела на меня особого впечатления, я просто ее  не
заметил, потому что у  нас  было  много  раненых,  о  которых  приходилось
заботиться. Но когда сирена завыла среди ночи, все в  панике  бросились  к
дверям. Один я не торопился. Зачем?  Когда  играешь  в  кости  с  судьбой,
нечего высчитывать очки. Все равно, хочешь ты или нет,  она  бросит  кубик
по-своему. Как и положено судьбе, она интересуется только собой. И все  же
не может ничего изменить. В этом смысле - и это правда -  она  беспомощнее
нас самих. Такова истина.
   Я спустился в опустевший окоп, вооруженный одним лишь  биноклем.  Внизу
подо мной лежал невидимый город, я чувствовал его могучее присутствие, его
оцепенение. Но ни капельки не боялся, особенно  за  свою  жизнь.  Не  могу
объяснить это ощущение ничем, кроме полной бесчувственности. Прошло  минут
десять. Или, может быть, полчаса - в таком состоянии человек теряет всякое
представление о времени. Привыкнув к темноте, я понемногу начал  различать
контуры города. Отчетливо  вырисовывались  глубокие  морщины  улиц,  купол
церкви Александра Невского, похожий на  вытаращенный  в  небо  глаз,  даже
ощетинившиеся трубы. И лишь тут я услышал  низкий,  тяжелый  гул  моторов,
накатывавшийся равномерными спокойными волнами. Пока  ничего  такого,  что
заставило бы меня задрожать от страха или ужаса. Затем самолеты-разведчики
сбросили осветительные ракеты. Вероятно, они были на парашютах, потому что
их мертвенно-белый свет долго и неподвижно  висел  в  воздухе.  Абсолютная
неподвижность, недосягаемая и стеклянная сквозь линзы бинокля. Рев моторов
стал громче, отчетливей. И тогда упали первые бомбы.
   Мне всегда казалось, что ад  невозможно  и  не  нужно  описывать.  Это,
наверное, понимал даже Данте. В его великой поэме описан не ад, а  судьба,
которую он  всей  душой  желал  врагам  своей  человеческой  веры.  Смутно
припоминаю, что я больше сочувствовал его грешникам, чем  жестокой  морали
поэта. Но сам дантовский ад не  произвел  на  меня  никакого  впечатления.
Бомбежка, какой она ни была страшной,  тоже  осталась  для  меня  мертвым,
бесчувственным воспоминанием.
   Прошло целых три бесконечных дня, пока я смог выбраться в город. Просто
не у кого  было  получить  увольнение  -  такой  хаос  воцарился  в  нашем
маленьком гарнизоне. В город я спустился пешком. По Княжевскому шоссе  все
еще ползла поредевшая вереница беженцев. Все они показались мне  какими-то
безликими, настолько глубоко каждый был погружен в себя.  И  каждый  тянул
свое добро - на санках,  на  кроватных  сетках  -  так  же  бездушно,  как
обреченный на смерть тянет свои последние дни. Да и я почти не  глядел  на
беженцев, своих забот у меня было более чем достаточно.
   От нашего  жалкого  домика  ничего  не  осталось.  Вернее,  осталось  -
какие-то ощерившиеся куски стен. По двору были разбросаны обломки крыши  и
развороченной мебели. Вокруг - ни души. Но и никаких признаков смерти.  Не
знаю почему, но в моем  оцепеневшем  сознании  внезапно  возникла  нелепая
мысль: а где бабушкин сундук? Я не нашел ни кусочка  от  его  разноцветной
жестяной оковки. О самой бабушке я не  решался  даже  подумать.  Как  и  о
матери. В те минуты единственным, кого я мог представить себе мертвым, был
мой отец. Никогда не верьте себе, особенно своим чувствам.  Откуда  я  мог
знать, что глубже всего я был связан именно с отцом. Три  года  спустя  он
скончался от рака желудка. Я рыдал  над  ним  так,  как  не  рыдал  больше
никогда. Хотя раньше вообще не допускал отца в свою жизнь. Отец  раздражал
меня, и я делал все, чтобы не быть на него похожим. Временами я  просто  с
трудом его выносил. И только когда его зарыли в грязную глину, понял,  что
я всего-навсего его сын - не более того. Законы генетики,  которые  я,  не
особенно в них веря, так старательно внушал студентам, не могли  дать  мне
на этот вопрос никакого  ответа.  Ведь  я  же  всегда  больше  всех  любил
бабушку!
   Тут во дворе показался один из наших соседей. Их дом уцелел, лишь фасад
его стал щербатым, как лицо после оспы. Среди окружающего запустения седой
хромающий сосед выглядел довольно бодро.  Что-то  живое  мелькнуло  в  его
глазах, когда он меня увидел.
   - Не бойся, доктор, - заговорил он. - Ваши живы.
   - Все?
   - Э, не все, бабушки не стало. Стара была, бедняжка, отмучилась.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1182 сек.