Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Владимир Набоков. - Незавершенный роман

Скачать Владимир Набоков. - Незавершенный роман

      Король проспал до половины восьмого, и в привычную минуту,
тронувшись в путь, его мысль уже шла навстречу Фрею, когда Фрей
вошел в спальню. Страдая астмой, дряхлый  конвахер  издавал  на
ходу   странный  добавочный  звук,  точно  очень  спешил,  хотя
по-видимому спешка была не в его духе, раз он  до  сих  пор  не
умер.  На  табурет  с  вырезанным сердцем он опустил серебряный
таз, как делал уже полвека при  двух  королях,  ныне  он  будил
третьего,  предшественникам которого эта пахнущая ванилью и как
бы колдовская водица служила, вероятно, для умывания, но теперь
была совершенно излишней, а все-таки каждое утро появлялся таз,
табурет, пять лет тому назад сложенное полотенце.  Все  издавая
свой особенный звук, Фрей впустил день целиком, и король всегда
удивлялся, отчего это он раньше всего не раздвигал штор, вместо
того  чтобы  в  полутьме,  почти  наугад,  подвигать  к постели
табурет с ненужной посудой. Но говорить с Фреем было  немыслимо
из-за  его  белой  как  лунь  глухоты,-- от мира он был отделен
ватой старости, и когда  он  уходил,  поклонившись  постели,  в
спальне  отчетливее  тикали  стенные часы, словно получив новый
заряд времени.

     Теперь эта спальня была ясна: с трещиной поперек  потолка,
похожей  на дракона; с громадным столбом-вешалкой, стоявшим как
дуб в углу; с  прекрасной  гладильной  доской,  прислоненной  к
стене;  с  устарелым  приспособлением  для  сдирания  сапога за
каблук в  виде  большого  чугунного  жука-рогача,  таящегося  у
подола  кресла,  облаченного  в  белый  чехол. Дубовый платяной
шкал, толстый, слепой, одурманенный нафталином, соседствовал  с
яйцеобразной  корзиной  для  грязного  белья,  поставленной тут
неизвестным колумбом. Там и сям на голубоватых  стенах  кое-что
было  понавешено:  уже  проговорившиеся  часы,  аптечка, старый
барометр, указывающий по воспоминаниям недействительную погоду,
карандашный  эскиз  озера  с  камышами   и   улетающей   уткой,
близорукая  фотография  господина  в крагах верхом на лошади со
смазанным хвостом, которую держал  под  уздцы  серьезный  конюх
перед  крыльцом,  то  же  крыльцо  с  собравшейся  на  ступенях
напряженной прислугой, какие-то прессованные пушистые цветы под
пыльным стеклом в круглой рамке... Немногочисленность предметов
и  совершенная  их  чуждость  нуждам  и  нежности   того,   кто
пользовался  этой  просторной  спальней (где когда-то, кажется,
жила Экономка, как  называли  жену  предшествовавшего  короля),
придавали   ей  таинственно  необитаемый  вид,  и  если  бы  не
принесенный таз да железная кровать, на которой  сидел,  свесив
мускулистые  ноги,  человек  в долгой рубахе с вышитым воротом,
нельзя было бы себе  представить,  что  тут  кто-либо  проводит
ночь.  Ноги нашарили пару сафьяновых туфель, и, надев серый как
утро халат, король  прошел  по  скрипучим  половицам  к  обитой
войлоком  двери.  Когда он вспоминал впоследствии это утро, ему
казалось, что при вставании он испытывал и в мыслях и в  мышцах
непривычную  тяжесть,  роковое  бремя  грядущего  дня,  так что
несомое  этим  днем  страшнейшее  несчастье  (уже,  под  маской
ничтожной  скуки, сторожившее мост через Эгель), при всей своей
нелепости и непредвиденности,  ощутилось  им  затем  как  некое
разрешение.  Мы  склонны  придавать  ближайшему прошлому (вот я
только что держал, вот положил  сюда,  а  теперь  нету)  черты,
роднящие  его  с  неожиданным  настоящим, которое на самом деле
лишь выскочка, кичащийся купленными гербами. Рабы связности, мы
тщимся призрачным  звеном  прикрыть  перерыв.  Оглядываясь,  мы
видим  дорогу  и уверены, что именно э т а дорога нас привела к
могиле или к ключу, близ которых мы очутились. Дикие  скачки  и
провалы жизни переносимы мыслью только тогда, когда можно найти
в  предшествующем  признаки упругости или зыбучести. Так, между
прочим, думалось несвободному  художнику,  Дмитрию  Николаевичу
Синеусову, и был вечер, и вертикально расположенными рубиновыми
буквами  горело  слово  "GARAGE".  Король  отправился на поиски
утреннего завтрака. Дело в том, что никогда  ему  не  удавалось
установить   наперед,   в   каком  из  пяти  возможных  покоев,
расположенных вдоль холодной каменной галереи  с  паутинами  на
косых  стеклах,  будет  его  ожидать  кофе.  Поочередно отворяя
двери, он выглядывал накрытый столик и наконец отыскал его там,
где  это  явление  случалось   всего   реже,--   под   большим,
роскошно-темным портретом его предшественника. Король Гафон был
изображен  в  том возрасте, в котором он помнил его, но чертам,
осанке и телосложению было  сообщено  великолепие,  никогда  не
бывшее  свойственным  этому  сутулому, вертлявому и неряшливому
старику,  с   безволосым,   кривоватым,   по-бабьи   сморщенным
надгубьем.  Слова  родового герба "видеть и владеть" (sassed ud
halsem) остряки в применении к  нему  переделали  в  "кресло  и
ореховая  водка"  (sasse ud hazel). Он процарствовал тридцать с
лишним лет, не возбуждая ни в ком ни особой  любви,  ни  особой
ненависти,  одинаково веря в силу добра и в силу денег, ласково
соглашаясь с парламентским большинством, пустые человеколюбивые
стремления коего нравились его чувствительной  душе,  и  широко
вознаграждая  из  тайной  казны деятельность тех депутатов, чья
преданность   престолу   служила   залогом    его    прочности.
Царствование  давно стало для него маховым колесом механической
привычки, и таким же ровным верчением было  темное  повиновение
страны,  где  как  тусклый  и  трескучий  ночник  едва светился
peplerhus  (парламент).  И  если  самые  последние   годы   его
царствования  были  все  же отравлены едкой крамолой, явившейся
как отрыжка после долгого и беспечного обеда, то не сам он  был
тому  виною, а личность и поведение наследника; да и то сказать
-- в пылу раздражения добрые  люди  находили,  что  не  так  уж
завирался  тогдашний  бич научного мира, забытый ныне профессор
фен Скунк, утверждавший,  что  деторождение  не  что  иное  как
болезнь   и   что  всякое  чадо  есть  ставшая  самостоятельной
("овнешненной")   опухоль   родительского   организма,    часто
злокачественная.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0976 сек.