Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Религия

Саймон Тагуэлл. - Беседы о блаженствах

Скачать Саймон Тагуэлл. - Беседы о блаженствах

      Глава 10

     Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят

     Блаженство это обращает  наш  взор  к  сердцу. Нынешний  читатель может
подумать, что речь идет об "эмоциях", про-тивопоставленных "разуму", который
для него  связан с моз-гом, с головой. Однако в древнем мире -- у семитов, у
греков,  у  римлян  -- иначе  соотносили  части тела и  функции  души. Иудеи
связывали  разные чувства далеко не только с сердцем. Гнев помещался в носу,
жалость  --  в  утробе. Сердце  же оз-начало "внутреннего человека"  вообще,
особенно же -- его  разум  и волю.  Греческое слово  Евангелий значит  то же
са-мое. Таким образом наше блаженство говорит  не о вместили-ще чувств, а об
источнике  всех  наших действий  и желаний. "Блаженны чистые  сердцем" можно
перевести примерно так:
     "Блаженны те, в ком чист источник жизни" или "принцип существования".
     Христос  очень настаивает на том, что нравственность, ко-торой Он учит,
относится именно к сердцу. Никакая внешняя  праведность Его не удовлетворит.
Ему  безразлично,  что  мы  "хорошо  себя ведем"; Его  не  восхищает внешняя
чистота,  которую Он видит  у  фарисеев. Если сердце наше дурно, мы нечисты,
как  бы  тщательно  мы ни мыли  руки (см.  МК. 7, 3 и далее). Надо "обратить
глаза в душу" и очистить источник наших действий.
     Очень  значит, как  мы действуем, не подумав. В  сущности,  не  так  уж
важно,  что  мы сделаем  по  здравом размышлении. Важно,  что  мы делаем, не
думая,  --  скажем,  если  нас   внезап-но  разбудить.  Только  это  покажет
правильно, какие мы на самом деле.
     "И если  упадет  дерево  на юг или на север,  оно там и останется, куда
упадет" (Еккл. 11, 3). Конечно, падение  его готовилось долго,  но упало оно
сразу. Мы можем сделать не-мало, готовясь к встрече с Богом,  но все  это --
лишь  репе-тиция.  Поэтому  так   весомы   слова   Аквината,   отзывающегося
отождествлять  добродетель с действием; пока стремления  наши  дурны,  мы не
добродетельны. Когда дойдет до  дела, мы может быть, и не успеем как следует
подумать. Если  кто-нибудь  нас  обижает  и наша  первая  реакция --  злоба,
неваж-но, как мы поступим потом. Вечность может застать нас


      раньше этого. Итак, мы должны очистить сам источник наших
реакций.
     Сделать это  можно  только  Святым  Духом. Он  послан  нам  Богом,  как
источник воды живой (см. Ин. 7, 38). Тут  придет-ся уточнить. Много столетий
мы  слишком резко  разделяем  естественное  и сверхъестественное,  и  потому
спрашивали по-рою: "Бог  это или я?". Если подумать, вопрос этот  смысла  не
имеет.  Надо  спрашивать:  Бог или  бес  действует в нашем  сердце. Это  бес
приходит извне, как чужой; Бог же  действу-ет  изнутри нашего сердца,  нашей
свободы. Реки воды  живой  текут из  нашего чрева. Новая  жизнь истекает  из
самой на-шей глубины; значит то, что не выражает нас, не выразит и Бога.
     Однако  в  определенном смысле верно и обратное --  то, что  не выразит
Бога, не выразит и  нас. Человек призван быть образом  и подобием  Божиим, и
благодать,  действием Духа, восстанавливает  в нас этот образ и это подобие.
Чисто-та сердца -- не наше "внутреннее  дело". Нашу истинную сердцевину дает
нам Бог, живущий в  нас. "Не я живу, -- говорит апостол, --  но живет во мне
Христос" (Гал. 2, 20). Наша глубочайшая сущность  --  Сам Бог. Лишь  потому,
что Он живет во мне. я могу назвать себя "я".
     Западный человек высоко  ценит  свою индивидуальность,  и  это  нередко
заводит его в тупик. Он не уверен в ней, он пытается ее утвердить, то и дело
в  ней  сомневаясь.  Восточ-ные религии,  напротив,  стремясь  ее рассосать,
особенно буд-дизм с его учением о "не-я", "antta".
     Христианство утверждает и "я" и "не-я". Согласно св. Фо-ме, достоинство
человеческое  в  том, что человек  --  источник  своих  действий, как Бог --
источник Своих. Наша свобода --  тварный образ свободы Божьей. Но существует
она лишь по-стольку, поскольку укоренена в Боге. Истинный источник того, что
я  -- это я -- только Бог.  По бл. Августину, Бог глубже во мне, чем я  сам.
Бог -- сердце нашего сердца.
     Это значит, что в самой сердцевине нашей жизни сокры-та тайна. На языке
Фомы, мы  не можем  уловить  сущность наших душ.  Чистые  сердцем знают, что
сердце  их  --  в  тай-не  Божьей,  и потому постоянно стремятся  не считать
источ-ником своей жизни самих себя.
     Тайна Бога  и  тайна души неразделимы. Когда  говоришь, что наш  Бог --
слишком неуловим, апологеты (и христиан-


      ские, и иудейские) отвечали,  что и  человек неуловим. На
требование "Покажите  мне вашего Бога"  св. Феофил  отве-тил:  "Покажите мне
человека, и я покажу вам Бога моего".
     Чистые  сердцем --  это те,  чья жизнь,  чьи действия и мы-сли  идут из
сокровенной глубины. Их сердце не просто со-здано Богом и как бы "брошено на
их произвол"; оно непре-станно обновляется всегда новой жизнью.
     Если  мы сможем очистить этот источник и позволим Богу воссоздавать нас
из  сокровенной глубины, мы будем иначе жить и  иначе видеть. Как кто живет,
так  он   и  видит.   Даже   настроение,  даже  пищеварение,   и  те  меняют
воспринимаемый нами мир. И наоборот: как кто видит, так и живет.Если мир для
вас мрачен, и жить вы будете невесело. Если же на-ша жизнь укоренена в Боге,
мы увидим мир, как видит его Бог. А Бог, в определенном смысле  слова, видит
только Бо-га.  Нельзя считать, что у Него -- два зрения, одно для Себя, одно
--  для твари. Он  видит  все  тварное в  вечном и светоносном  видении Себя
Самого; потому Он и может сказать, что все "хорошо весьма".
     Когда сердце наше чисто,  мы  тоже  увидим Бога."Для чистых  все чисто"
(Тит.  1, 15).Чистые  сердцем не  видят зла в том смысле, в каком,  согласно
пророку, не видит его Бог (см. Аввак. 1, 13). Куда бы они ни посмотрели, они
узрят Бога. неистощимого и по-разному являющего Себя,
     Не надо понимать это по-детски. Это не значит, что, уви-дев бабочку, мы
слащаво  умилимся  н скажем:  "Какая красо-та!" Чистый сердцем может увидеть
Бога,  глядя  на избитого, окровавленного,  распятого  человека. Конечно, до
этого не дойдешь, не научившись смотреть на бабочек. Христианские  богословы
нередко  учили, что  первый  плод  чистоты  сердца --  умение видеть мир.  И
Евангелие от  Фомы, и Ориген, и  Ки-рилл Иерусалимский, и многие другие учат
нас, что красоту и величие Бога сумеет увидеть лишь тот, кто видит красоту и
величие  твари.  Видеть  правильно  тварный  мир  --  значит  ему  дивиться.
(Вспомним, как эта мысль важна для Честертона). Св.  Фома Аквинат,  ссылаясь
на  Аристотеля,  говорит,   что  удивление  --  начало  премудрости;  причем
"удивление" для него включает и радость.
     Но не только  красота, и лад,  и  тайна тварного мира  ведут нас сквозь
"видимое"  к  "невидимому"  (см. В  1,  20).  Надо правильно  смотреть  н на
страшные или мучительные


       "visibilia".  Очищение  сердца  должно  привести  к  той
невин-ности,  которой  обладали  первые  люди  до  грехопадения.  Тема   эта
непрестанно  повторяется  в святоотеческой  словесности. Особенно интересно,
что, очистив сердце, человек  теряет тог "дух боязни", о котором говорит св.
Павел (2  Тим. 1,  7).  Падший человек пытается преодолеть  этот дух  только
само-утверждением,  наглостью,  властностью,  но   чистый  сердцем  способен
смотреть без страха на все, даже на грех.
     Связь чистоты сердца с таким  зрением  хорошо выражена в  одной притче:
"Авва  Пимен  сказал, что,  достигнув  того  со-стояния,  о котором  говорит
апостол ("для  чистых все чисто"), он ощущает  самого себя  ниже всей твари.
Брат спросил его:
     "Как могу я ощущать себя ниже убийцы?" Старец ответил:
     "Увидев  убийцу,  ты  помыслишь,  что  он  убил  лишь  единож-ды, ты же
убиваешь ближнего каждый день".
     Чистота  сердца  просветляет  взор так, что  мы  смиренно видим Божье в
грешнике сквозь все его грехи. Более того:
     мы  его жалеем,  понимая, что грехи эти приносят ему много  больше зла.
чем  кому  бы то  ни было. Гугон I говорит, что  именно поэтому грех  должен
вызывать сострадание, а не гнев.
     Можно пойти и дальше.  Можно увидеть, что всякое зло -- лишь искаженное
добро. Возьмем  сексуального  маньяка. Же-лания  его  неверны;  но  ищет  он
какого-то смутного подобия истинной любви. Даже человек, стремящийся к самой
гнус-ной  жизни,  стремится к жизни. Чистый сердцем увидит в лю-бом  зле  то
добро, которое  оно исказило.  Роман  Сладкопевец  говорит о  блуднице,  что
только  Христос может дать ей  то, что она  искала в прелюбодеяних. Нечистая
страсть была как бы неудавшимся опытом любви.
     Очень легко  и очень удобно  думать, что зло  --  такая же  независимая
сила, как добро. Однако это неверно. У зла нет собственного бытия. За добром
стоит  все,  стоит Бог; за злом не стоит ничто. Как учит св. Фома Аквинат, у
зла, говоря  строго, нет  причины.  Оно неразумно, непонятно, бессмыслен-но.
Если мы  проникнем в сердцевину того, что  являет себя, как зло, единственно
истинно существующее там будет  доб-ром.  Ничто  другое там  быть не  может,
"enset bonum converturtur" *.

     * Примерно:"бытие и добро взаимозаменяемы"("... одно и то же") лат.

 


     Если  мы очистим источник  жизни  в  нас.  мы сможем  в любом положении
видеть Сущее -- Бога. Чистый сердцем находит в себе силу посмотреть прямо на
что угодно, и  ска-зать: "Здесь тоже  Бог". Свет во тьме светит, и  тьма  не
мо-жет его победить" (см. Ин. 1, 5).
     Глупо думать,  что  неба лучше  всего достигнуть с повяз-кой на глазах.
Иногда,  по  слабости,  мы  вправе  чего-нибудь  не  видеть,  как  жизненная
философия это не годится. Мы не увидим Бога яснее, если сузим поле зрения.
     Чистота сердца  проясняет взор.  Она  прямо противополож-на  цинизму  и
мирскому  здравомыслию.  Циник  "видит  на-сквозь" все доброе  и  благое,  и
находит за ним мерзость; чи-стый сердцем видит  насквозь зло,  и находит  за
ним Бога.
     Противоположно  это и мнимой "невинности". Современ-ный психолог  Ролло
Мэй различает два типа невинности. "Один из них в  том, -- пишет он,  -- что
взрослый человек, часто поэт или художник, сохраняет детскую ясность зрения.
Все свежеет  для  него, все ново и  окрашено  в  яркие,  чистые  тона. Такая
невинность  порождает  благодарное удивление  и  ведет  к  духовности"  (Тут
поневоле припомнишь Честертона. -- Прим. ав.).
     Другая  невинность,  по словам Мэя, ведет  лишь к тому, чтобы закрывать
глаза на все неприятное.
     Современному  ученому вторит живший задолго до него св. Антоний: "Никто
не может войти в Царство Небесное, не будучи испытан; устраните искушения, и
никто не спасется". Традиция отцов-пустынников полагает, что  духовно зрелый
монах не  бежит искушений, но борется с  ними.  Избегая зла любой  ценой, мы
теряем силу добра.
     Если мы хотим такой  чистоты сердца, которая даст нам силу ясновидения,
мы должны не страшиться врагов, а при-нимать на себя их бремя. Тот же  Ролло
Мэй  резонно  замеча-ет:  "Стараясь  быть хорошим,  станешь  не нравственным
ге-нием,  а  чистоплюем  ... Нравственная жизнь--сложная  диалектика добра и
зла".   В   этом  мире   можно  стать  совер-шенным,  если  ты  готов   быть
несовершенным. "Как я счаст-лива. -- сказала св. Тереза, -- что несовершенна
к часу смерти".
     Забывая  об  этом,  мы обретаем  такую  веру и  такую  нрав-ственность,
которые просто невыносимы для  истинно верую-щего,  нравственного, духовного
человека. Немалая часть  на-падок на  христианство объясняется тем, что  его
так  сильно   опошляют.   Настоящие  духовидцы  не   могут   этого  вынести.
Нравственность,  слишком хорошо приспособленная  к  требо-ваниям  мира сего,
лишена той запредельности, которая мо-жет поистине тронуть сердце.

 

     Интересный  пример  --  Артюр Рембо. Он  писал недолго,  но  стихи  его
оказали  на  многих истинно религиозное  влияние.  Поль  Клодель,  например,
говорит,  что обязан ему  своим об-ращением.  Однако сам он искал  озарений,
исследуя не добро, а зло. Стихи, вдохновившие Клоделя, написаны тогда, когда
он вел предельно грешную жизнь. Когда же он от нее отка-зался,  он отказался
(если верить Унид Старки) и от поисков Бога, ибо не мог подчиниться мелочной
и мелкой религиоз-ности своего детства.
     Нелегко,  а  то и невозможно  оправдать с  христианской точки зрения ту
"программу" предельного падения, которую  предлагал молодой Рембо. Но нельзя
и  обойти  этот   знаменам  тельный   случай,   предостерегающий  нас.  Наша
"праведность" может оказаться более отталкивающей, чем грех. Стараясь любить
Бога  только  "доброй" нашей  стороной, мы  узнаем,  в лучшем  случае,  лишь
колченогую духовность.
     Мы думаем о чистоте, как о чем-то мрачном и мучитель-ном; но в странном
тексте,   который  приписывают  Гугону  Сэн-Викторскому,   чистота   совести
сравнивается с "подушкой  для души". Обрести  ее --  как прийти домой, чтобы
отдохнули усталые  ноги. После тяжкой, работы греха  мы  можем отдох-нуть  в
чистоте сердечной. "Отдохните  от того, чтобы делать злое",-- переводит  бл.
Иероним стих из Исайи (Ис. 1, 1)*. Когда мы обретем чистоту сердца, исчезает
напряжение, даже если остаются и страдания, и духовная борьба.
     Быть  может, самый неудобный вопрос в том, к чему же мы стремимся. Если
мы  хотим  лишь  благопристойной,  мир-ской  "чистоты",  нам  незачем  прямо
смотреть  на жизнь. Тог-да мы не увидим Бога.  Но Его ли мы ищем? Когда Фоме
Ак-винату  было  пять лет,  он ошеломил учителя  прямым вопро-сом о Боге,  а
позже,  взрослым,  сказал Христу,  что ему ну-жен  только  Он. Но навряд ли,
останавливая людей на ули-це, мы услышим от многих, что им нужен именно Бог.

     * В русск. переводе "перестаньте делать зло".

 


     Чем дальше мы  от чистоты  сердца,  тем меньше  стремимся увидеть Бога.
Когда  священник  возглавляет  "Sursut  corda"  *, нам не  часто  приходит в
голову, что сердце для того и  со-здано. Если бы сердца наши были очищены от
всего, что не сердце, они бы сами собой поднимались к Богу.
     Когда это произойдет, все в нашей жизни встанет на свое место, все наши
способности будут действовать, как замыс-лил Бог. Даже страдание сияет, если
его видишь в Боге, ибо даже его принял Господь как цену за единение с миром.
     Следуя бл. Августину, св. Фома учит, человек "сарах Dei" **. В нем есть
место  для Бога,  но лишь  потому,  что он  способен выйти за свои  пределы.
Однако  если он это сделает, он уже  не будет  защищен от самых опасных сил.
Стремле-ние к  Богу очень похоже на то, которое влечет  нас, скажем, разбить
стакан.  Старые   сердцеведы   совершенно   справедливо   приписывали  нашей
способности к гневу двойственное зна-чение. Именно она позволяет нам сломать
пределы,  но  ста-новимся  мы  или  мистиками,  или  разрушителями. Если  мы
поддадимся  желанию  увидеть  Бога,  мы  должны  помнить,  что  можем  стать
вандалами.  И  мистик,  и  вандал  пылко  стремит-ся  прорвать поверхностную
реальность.
     Таков парадокс сердечной чистоты. Она сродни и миру, и ярости. Миру она
сродни, ибо исполнена истины -- снят пок-ров  лжи, и мы беззащитны, открыты,
словно силы  мнимостей,  охранявшие нашу сердцевину,  расслабились и уснули.
Одна-ко на волю выпущена неудержимая и непредсказуемая энер-гия. Эта энергия
не противостоит естеству и ладу,  но то, что зовут порядком и нормальностью,
она сметает. Рембо был прав, когда искал Бога в грехе, но  он  ошибся бы еще
боль-ше, если бы покорился тому, что считалось благопристойным.
     Искусство  и  насилие  несовместимы.  Искусство творит мир  и  порядок,
впитывая насилие и зло; насилие же возни-кает там, где пытаются обуздать зло
извне.  На  самом деле  надо дистиллировать  из яда целебную силу. Именно  к
такой алхимии  призван  христианин; именно это  делает  чистым  серд-цем. Он
бесстрашно  входит в самую суть драмы тварного  ми-ра,  ибо сердце его,  как
сердце Христа, берет всю злобу и не-нависть человека и претворяет их в пламя
любви.

     * Горе имеем сердца (лат.). " прим. "Способен вместить Бога" (лат.).

 


     Бог видит, что все "хорошо весьма", и "все  хорошо"  не само по себе, а
потому что  Бог его  видит. Бог не "восприни-мает". а творит  красоту. Так и
мы, в несравненно меньшей мере, творим красоту в минуты творчества. Художник
не  про-сто  видит  и  "изображает",  он  создает.  Христианин  -- худож-ник
тварного  мира, поэт, композитор. Он увидел хотя бы от-блеск Божьего Царства
и  уже не  знает без него покоя.  Не-случайно  художники  бедны -- им не  до
богатства. Неслучай-но  они ранимы --  им некогда и нечем защитить себя. Они
раскрыты,  они безнадежно беззащитны. Иногда они яростно гневаются  на  себя
или на что-нибудь иное, но проклясть, от-ринуть, извергнуть они не могут. Их
дело -- смотреть, а не судить.
     Конечно, далеко не каждый христианин может стать ху-дожником или поэтом
в обычном смысле этих слов.  Христи-анское искусство, большей частью, просто
ужасно.  Речь идет  об  ином:  мы,  как  художники, гонимся  за  неотступным
виде-нием.  То,   что  мы  прозрели,  никак  не  укладывается   в   расче-ты
здравомыслия. Сила света,  красоты,  истины подчиняет нас  себе, и мы, почти
против воли. вынуждены нести ее в мир.
     Блаженны  чистые сердцем,  ибо они не заперты  в темнице своего падшего
"я".  Даже если они хотят, чтобы их "оставили в покое", это  им не  удается,
они слышат голос возлюблен-ного:
     "Я сплю, а сердце  мое  бодрствует; вот, голос возлюблен-ного,  который
стучится:  отвори мне. сестра моя,  возлюблен-ная моя,  голубица моя, чистая
моя! (...)
     Я  скинула хитон мой; как же мне опять надевать его? Я вымыла ноги мои;
как же мне марать их?
     Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя
взволновалась от него.
     Я встала,  чтобы отпереть  возлюбленному  моему,  и  с  рук моих капала
мирра, и с перстов моих мирра капала на ручки замка".
     (Песнь песней, 5.2--5)

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1269 сек.