Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

А.П.Чехов. - Скучная история

Скачать А.П.Чехов. - Скучная история

      Входит горничная  и зовет нас  пить  чай. Около  самовара наш разговор,
слава богу,  меняется. После того,  как я  уже пожаловался, мне хочется дать
волю другой своей старческой слабости -- воспоминаниям. Я рассказываю Кате о
своем прошлом и, к великому удивлению, сообщаю ей такие подробности, о каких
я даже не подозревал, что они  еще целы в моей  памяти. А она слушает меня с
умилением, с гордостью, притаив дыхание. Особенно я люблю  рассказывать ей о
том, как я когда-то учился в семинарии и как мечтал поступить в университет.
     -- Бывало, гуляю  я  по  нашему семинарскому саду...-- рассказываю я.--
Донесет ветер из какогонибудь  далекого кабака пиликанье гармоники  и песню,
или  промчится мимо семинарского  забора тройка с  колоколами,  и  этого уже
совершенно  достаточно,  чтобы чувство  счастья вдруг  наполнило  не  только
грудь,  но  даже живот,  ноги,  руки...  Слушаешь гармонику  или  затихающие
колокола,  а сам воображаешь себя  врачом  и  рисуешь картины -- одна другой
лучше. И  вот, как видишь,  мечты мои  сбылись. Я  получил больше,  чем смел
мечтать.  Тридцать  лет   я  был  любимым  профессором,  имел   превосходных
товарищей, пользовался почетною известностью. Я любил,  женился по страстной
любви, имел детей.  Одним словом,  если оглянуться назад,  то вся  моя жизнь
представляется мне красивой,  талантливо  сделанной композицией.  Теперь мне
остается только не испортить финала. Для этого нужно умереть по-человечески.
Если смерть в самом  деле опасность, то нужно встретить ее так, как подобает
это  учителю,  ученому и  гражданину христианского  государства:  бодро и со
спокойной душой. Но я порчу финал. Я утопаю, бегу к тебе, прошу помощи, а ты
мне: утопайте, это так и нужно.
     Но вот в передней раздается звонок. Я и Катя узнаем его и говорим:
     -- Это, должно быть, Михаил Федорович.
     И в  самом  деле, через минуту  входит  мой  товарищ,  филолог,  Михаил
Федорович, высокий, хорошо сложенный,  лет 50,  с густыми седыми волосами, с
черными  бровями  и  бритый.  Это  добрый  человек  и  прекрасный   товарищ.
Происходит  он  от  старинной  дворянской  фамилии,  довольно  счастливой  и
талантливой,   играющей  заметную  роль  в   истории   нашей   литературы  и
просвещения. Сам он умен, талантлив, очень образован, но не без странностей.
До  некоторой степени все мы странны  н  все мы чудаки,  но  его  странности
представляют нечто  исключительное и  небезопасное для  его знакомых.  Между
последними я знаю  немало  таких, которые  за его странностями совершенно не
видят его многочисленных достоинств.
     Войдя к нам, он медленно снимает перчатки и говорит бархатным басом:
     -- Здравствуйте. Чай пьете? Это очень кстати. Адски холодно.
     Затем  он  садится за  стол, берет  себе  стакан и  тотчас же  начинает
говорить. Самое характерное в его манере  говорить -- это постоянно шутливый
тон,  какая-то  помесь   философии  с  балагурством,  как   у  шекспировских
гробокопателей.  Он  всегда  говорит  о серьезном,  но  никогда  не  говорит
серьезно.  Суждения  его  всегда  резки,  бранчивы,  но  благодаря  мягкому,
ровному,  шутливому тону как-то так выходит,  что  резкость и брань не режут
уха  и  к ним скоро  привыкаешь. Каждый  вечер  он  приносит  с  собою  штук
пять-шесть анекдотов из университетской жизни и с  них обыкновенно начинает,
когда садится за стол.
     --  Ох,  господи,--  вздыхает  он,  насмешливо  шевеля  своими  черными
бровями.-- Бывают же на свете такие комики!
     -- А что? -- спрашивает Катя.
     -- Иду я сегодня с лекции и встречаю на  лестнице этого старого идиота,
нашего  NN...  Идет  и,  по  обыкновению,  выставил  вперед  свой  лошадиный
подбородок и  ищет,  кому бы пожаловаться на  свой  мигрень,  на  жену и  на
студентов, которые не хотят посещать его  лекций.  Ну, думаю, увидел меня --
теперь погиб, пропало дело...
     И так далее в таком роде. Или же он начинает так:
     -- Был  вчера на публичной лекции нашего ZZ. Удивляюсь,  как  эта  наша
alma mater, не к  ночи  будь  помянута,  решается  показывать  публике таких
балбесов  и патентованных тупиц,  как этот ZZ. Ведь  это  европейский дурак!
Помилуйте, другого  такого по  всей Европе днем  с огнем  не сыщешь! Читает,
можете  себе  представить, точно леденец сосет:  сю-сю-сю... Струсил,  плохо
разбирает   свою  рукопись,   мыслишки  движутся   еле-еле,   со   скоростью
архимандрита, едущего на велосипеде, а главное, никак не  разберешь, что  он
хочет  сказать.  Скучища страшная,  мухи  мрут. Эту скучищу  можно  сравнить
только  разве  с той, какая бывает у  нас  в актовом зале  на годичном акте,
когда читается традиционная речь, чтоб ее черт взял.
     И тотчас же резкий переход:
     -- Года  три тому назад, вот Николай  Степанович  помнит, пришлось  мне
читать  эту речь. Жарко, душно, мундир  давит под мышками --  просто смерть!
Читаю полчаса,  час,  полтора  часа, два  часа...  "Ну, думаю,  слава  богу,
осталось  еще  только  десять страниц". А в конце у меня  были  такие четыре
страницы, что можно  было совсем не  читать,  и я рассчитывал их  выпустить.
Значит,  осталось, думаю, только  шесть. Но,  представьте, взглянул  мельком
вперед и вижу:  в  первом  ряду  сидят рядышком какой-то генерал с лентой  и
архиерей. Бедняги  окоченели  от  скуки, таращат  глаза, чтоб  не уснуть,  и
все-таки  тем не менее стараются изображать на своих лицах внимание и делают
вид,  что мое чтение  им понятно и нравится.  Ну, думаю,  коли нравится, так
нате же вам! На зло! Взял и прочел все четыре страницы.
     Когда он  говорит, то улыбаются у него, как вообще у насмешливых людей,
одни только глаза и  брови. В глазах у него в это время нет ни ненависти, ни
злости, но много остроты и той  особой лисьей хитрости,  какую можно  бывает
подметить  только  у очень наблюдательных людей. Если продолжать говорить об
его глазах, то я заметил еще одну их особенность. Когда он принимает от Кати
стакан, или выслушивает ее замечание, или провожает ее взглядом,  когда  она
зачем-нибудь ненадолго выходит из комнаты, то в его взгляде я замечаю что-то
кроткое, молящееся, чистое...
     Горничная убирает самовар и ставит на стол большой кусок сыру, фрукты и
бутылку крымского шампанского, довольно плохого вина, которое Катя полюбила,
когда  жила в Крыму. Михаил Федорович берет  с  этажерки  две колоды карт  и
раскладывает пасьянс. По его уверению,  некоторые  пасьянсы  требуют большой
сообразительности и внимания, но тем  не менее все-таки,  раскладывая их, он
не перестает  развлекать себя  разговором.  Катя внимательно  следит за  его
картами и больше мимикой, чем словами, помогает  ему. Вина за весь вечер она
выпивает  не больше двух рюмок, я выпиваю  четрерть стакана; остальная часть
бутылки приходится на  долю  Михаила Федоровича,  который может пить много и
никогда не пьянеет.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0973 сек.