Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

А.П.Чехов. - Скучная история

Скачать А.П.Чехов. - Скучная история

      Я читаю французские книжки и поглядываю  на окно, которое  открыто; мне
видны  зубцы моего  палисадника,  два-три  тощих  деревца, а  там дальше  за
палисадником  дорога,  поле,  потом широкая полоса  хвойного  леса. Часто  я
любуюсь,  как какие-то  мальчик  и девочка,  оба беловолосые  и  оборванные,
карабкаются  на  палисадник  и  смеются  над моей  лысиной.  В  их блестящих
глазедках  я  читаю: "гряди, плешивый!" Это  едва  ли не  единственные люди,
которым нет никакого дела ни до моей известности, ни до чина.
     Посетители  теперь бывают  у  меня  не каждый  день.  Упомяну только  о
посещениях Николая и Петра Игнатьевича. Николай приходит  обыкновенно ко мне
по  праздникам,  как будто  за делом,  но  больше  затем,  чтоб  повидаться.
Приходит он сильно навеселе, чего с ним никогда не бывает зимою.
     -- Что скажешь? -- спрашиваю я, выходя к нему в сени.
     -- Ваше превосходительство!  -- говорит  он,  прижимая руку  к сердцу и
глядя на  меня  с  восторгом  влюбленного.-- Ваше превосходительство! Накажи
меня бог! Убей гром на этом месте! Гаудеамус игитур ювенестус!
     И он жадно целует меня в плечи, в рукава, в пуговицы.
     -- Все у нас там благополучно? -- спрашиваю я его.
     -- Ваше превосходительство! Как перед истинным...
     Он не перестает божиться без всякой надобности, скоро наскучает  мне, и
я отсылаю его в кухню, где ему  подают обедать. Петр Игнатьевич приезжает ко
мне тоже  по праздникам  специально затем, чтобы проведать и  поделиться  со
мною мыслями. Сидит он у меня обыкновенно около стола, скромный, чистенький,
рассудительный, не решаясь положить ногу на ногу, или облокотиться о стол; и
все  время он  тихим,  ровным голоском,  гладко  и книжно  рассказывает  мне
разные, по его мнению, очень  интересные  и пикантные новости, вычитанные им
из журналов и  книжек. Все эти  новости похожи одна на другую и  сводятся  к
такому типу: один француз сделал открытие,  другой --  немец --  уличил его,
доказав, что это открытие было сделано еще в 1870 году каким-то американцем,
а  третий --  тоже  немец --  перехитрил  обоих,  доказав  им,  что  оба они
опростоволосились, приняв под микроскопом шарики воздуха  за темный пигмент.
Петр  Игнатьевич,  даже  когда  хочет  рассмешить меня, рассказывает длинно,
обстоятельно,  точно   защищает  диссертацию,   с   подробным  перечислением
литературных источников, которыми он пользовался, стараясь не ошибиться ни в
числах, ни в номерах журналов, ни в именах, причем  говорит не просто Пти, а
непременно Жан Жак Пти. Случается, что он остается у нас обедать,  и тогда в
продолжение всего  обеда  он  рассказывает  все  те  же  пикантные  истории,
наводящие уныние на всех обедающих. Если Гнеккер и Лиза заводят при нем речь
о фугах и  контрапунктах, о  Брамсе и Бахе, то он скромно потупляет  взоры и
конфузится; ему стыдно, что в присутствии таких серьезных людей, как я и он,
говорят о таких пошлостях.
     При теперешнем  моем настроении достаточно пяти минут, чтобы он  надоел
мне  так, как  будто я вижу и  слушаю его  уже  целую  вечность.  Я ненавижу
беднягу.  От его  тихого,  ровного  голоса  и  книжного  языка я  чахну,  от
рассказов тупею... Он питает камне самые хорошие  чувства и говорит  со мною
только для того, чтобы доставить мне  удовольствие, а я плачу ему тем, что в
упор гляжу на него, точно хочу его загипнотизировать,  и думаю: "Уйди, уйди,
уйди"... Но он не поддается мысленному внушению и сидит, сидит, сидит...
     Пока он сидит  у  меня, я  никак не могу  отделаться от  мысли:  "очень
возможно, что,  когда я  умру,  его  назначат на  мое место", и  моя  бедная
аудитория представляется  мне оазисом,  в котором высох ручей,  и я с Петром
Игнатьевичем нелюбезен, молчалив, угрюм, как будто в подобных мыслях виноват
он, а не я сам. Когда он начинает, по  обычаю, превозносить немецких ученых,
я уж не подшучиваю добродушно, как прежде, а угрюмо бормочу:
     -- Ослы ваши немцы...
     Это похоже на то, как покойный профессор Никита Крылов, купаясь однажды
с Пироговым  в Ревело  и рассердившись на  воду, которая была очень холодна,
выбранился:  "Подлецы  немцы!" Веду я себя с Петром  Игнатьевичем  дурно,  и
только когда  он  уходит и я вижу, как в  окне за  палисадником мелькает его
серая шляпа, мне хочется окликнуть его и сказать: "Простите меня, голубчик!"
     Обед  у  нас  проходит скучнее, чем зимою.  Тот же Гнеккер, которого  я
теперь ненавижу и презираю, обедает у меня почти каждыйдень. Прежде я терпел
его  присутствие  молча,  теперь  же  я  отпускаю  по  его адресу  колкости,
заставляющие краснеть  жену и Лизу.  Увлекшись злым чувством, я часто говорю
просто глупости и не  знаю, зачем говорю их.  Так случилось однажды, я долго
глядел с презрением на Гнеккера и ни с того ни с сего выпалил:

            Орлам случается и ниже кур спускаться,
            Но курам никогда до облак не подняться...

     И  досаднее  всего,  что  курица  Гнеккер  оказывается  гораздо   умнее
орла-профессора. Зная,  что жена и  дочь на его  стороне, он держится  такой
тактики:  отвечает  на мои колкости  снисходительным молчанием (спятил, мол,
старик -- что с ним разговаривать?) или же добродушно подшучивает надо мной.
Нужно удивляться, до какой степени может измельчать человек? Я в состоянии в
продолжение всего обеда мечтать о  том,  как  Гнеккер окажется авантюристом,
как  Лиза и жена поймут  свою ошибку и как я буду дразнить их  -- и подобные
нелепые мечты в то время, когда одною ногой я стою уже в могиле!
     Бывают  теперь  и недоразумения, о которых я прежде имел понятие только
понаслышке. Как мне  ни совестно, но опишу одно из них, случившееся  на днях
после обеда.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0952 сек.