Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

А.П.Чехов. - Скучная история

Скачать А.П.Чехов. - Скучная история

      Михаилу  Федоровичу давно  уже нужно ехать за  границу,  но  он  каждую
неделю откладывает свой отъезд. В последнее время с ним произошли  кое-какие
перемены: он  как-то осунулся,  стал  хмелеть  от  вина, чего с  ним  раньше
никогда не  бывалое и его  черные брови начинают седеть.  Когда наш  шарабан
останавливается у  ворот, он  не скрывает своей радости и своего нетерпения.
Он суетливо  высаживает  Катю и  меня,  торопится задавать вопросы, смеется,
потирает  руки, и то кроткое, молящееся, чистое, что я прежде замечал только
в его  взгляде,  теперь разлито по всему его  лицу. Он радуется,  и в  то же
время ему  стыдно своей радости, стыдно  этой привычки бывать у  Кати каждый
вечер, и он находит нужным мотивировать свой  приезд какою-нибудь  очевидною
нелепостью, вроде: "Ехал мимо по делу и дай, думаю, заеду на минуту".
     Все трое мы идем в комнаты; сначала пьем чай, потом на столе появляются
давно знакомые мне  две колоды  карт, большой кусок сыру, фрукты  и  бутылка
крымского шампанского. Темы для разговоров  у нас  не  новы, все  те же, что
были и зимою. Достается и университету, и студентам, и литературе, и театру;
воздух  от  злословия  становится  гуще,  душнее,  и  отравляют  его  своими
дыханиями  уже  не две жабы, как  зимою,  а  целых  три.  Кроме  бархатного,
баритонного смеха и хохота, похожего на гармонику, горничная, которая служит
нам, слышит  еще  неприятный, дребезжащий  смех,  каким  в водевилях смеются
генералы: хе-хе-хе...
     Бывают  страшные ночи  с  громом, молнией,  дождем и ветром,  которые в
народе называются воробьиными. Одна точно  такая же воробьиная ночь была и в
моей личной жизни...
     Я просыпаюсь после полуночи и вдруг вскакиваю с  постели. Мне почему-то
кажется,  что  я сейчас внезапно умру. Почему  кажется? В теле нет ни одного
такого ощущения, которое  указывало бы  на  скорый конец, но душу мою гнетет
такой ужас, как будто я вдруг увидел громадное зловещее зарево.
     Я быстро зажигаю  огонь,  пью  воду  прямо из  графина, потом  спешу  к
открытому  окну.  Погода  на дворе  великолепная.  Пахнет сеном и чем-то еще
очень хорошим.  Видны мне  зубцы палисадника,  сонные тощие деревца  у окна,
дорога, темная полоса леса, на  небе спокойная, очень яркая луна и ни одного
облака. Тишина, не шевельнется ни один лист. Мне кажется, что все смотрит на
меня и прислушивается, как я буду умирать...
     Жутко. Закрываю окно и  бегу к постели. Щупаю у себя пульс и,  не найдя
на руке, ищу его  в висках, потом в подбородке и опять на руке, и  все это у
меня холодно,  склизко от пота. Дыхание становится  все  чаще  и  чаще, тело
дрожит, все внутренности в движении, на лице и на лысине такое ощущение, как
будто на них садится паутина.
     Что делать?  Позвать  семью? Нет,  не нужно.  Я  не понимаю,  что будут
делать жена и Лиза, когда войдут ко мне.
     Я  прячу голову под подушку, закрываю глаза  и  жду, жду...  Спине моей
холодно, она точно втягивается  вовнутрь, и такое у меня чувство,  как будто
смерть подойдет ко мне непременно сзади, потихоньку...
     -- Киви-киви! -- раздается вдруг писк в ночной тишине, и я не знаю, где
это: в моей груди или на улице?
     -- Киви-киви!
     Боже мой, как страшно! Выпил бы еще воды, но уж страшно открыть глаза и
боюсь  поднять голову. Ужас у меня  безотчетный, животный, и  я никак помогу
понять,  отчего  мне  страшно: оттого ли, что  хочется жить, пли оттого, что
меня ждет новая, еще неизведанная боль?
     Наверху  за  потолком   кто-то   не  то   стонет,   не  то   смеется...
Прислушиваюсь. Немного  погодя на лестнице раздаются шаги. Кто-то  торопливо
идет вниз,  потом опять наверх.  Через  минуту шаги  опягь раздаются  внизу;
кто-то останавливается около моей двери и прислушивается.
     -- Кто там? -- кричу я.
     Дверь отворяется, я смело открываю глаза и вижу жену. Лицо у нее бледно
и глаза заплаканы.
     -- Ты не спишь, Николай Степаныч? -- спрашивает она.
     -- Что тебе?
     -- Ради бога сходи к Лизе и посмотри на нее. С ней что-то делается...
     -- Хорошо... с удовольствием...-- бормочу я, очень довольный тем, что я
не один.-- Хорошо... Сию минуту.
     Я иду за своей женой, слушаю, что она говорит мне, и ничего не  понилаю
от  волнения. По-ступеням лестницы прыгают светлые пятна от ее свечи, дрожат
наши длинные тени,  ноги мои  путаются в полах  халата, я  задыхаюсь, и  мне
кажется, что за мной  что-то гонится и хочет схватить меня за спину. "Сейчас
умру здесь,  на  этой  лестнице,--  думаю  я.--  Сейчас..." Но вот  миновали
лестницу, темный коридор с итальянским окном  и  входим в  комнату Лизы. Она
сидит на постели в одной сорочке, свесив босые ноги, и стонет.
     -- Ах, боже мой... ах,  боже  мой!  -- бормочет  она,  жмурясь от нашей
свечи.-- Не могу, не могу...
     -- Лиза, дитя мое,-- говорю я.-- Что с тобой?
     Увидев меня, она вскрикивает и бросается мне на шею.
     -- Папа мой  добрый... -- рыдает  она,  -- папа мой хороший... Крошечка
мой, миленький... Я не знаю, что со мною... Тяжело!
     Она обнимает меня, целует и лепечет ласкательные слова, какие я  слышал
от нее, когда она была еще ребенком.
     -- Успокойся, дитя мое, бог  с тобой, -- говорю я.Не нужно плакать. Мне
самому тяжело.
     Я стараюсь укрыть ее, жена дает ей пить, и оба мы беспорядочно толчемся
около постели;  своим  плечом  я  толкаю  ее в  плечо,  и  в  это время  мне
вспоминается, как мы когда-то вместе купали наших детей.
     -- Да помоги же ей, помоги! -- умоляет жена. -- Сделай что-нибудь!
     Что  же я  могу сделать? Ничего  не могу.  На душе  у девочки  какая-то
тяжесть, но я ничего не понимаю, не знаю и могу только бормотать.
     -- Ничего, ничего... Это пройдет... Спи, спи..
     Как нарочно, в нашем дворе раздается вдруг собачий вой, сначала тихий и
нерешительный, потом громкий,  в два голоса. Я  никогда не придавал значения
таким приметам,  как вой собак или крик сов, но теперь сердце мое мучительно
сжимается и я спешу объяснить себе этот вой.
     "Пустяки...--  думаю я.  --  Влияние одного  организма  на  другой. Мое
сильное нервное напряжение передалось жене, Лизе, собаке, вот  и все... Этой
передачей объясняются предчувствия, предвидения..."
     Когда я, немного  погодя, возвращаюсь  к себе в комнату, чтобы написать
для  Лизы  рецепт,  я  уж не думаю о том, что скоро умру, но просто  на душе
тяжко, нудно, так что даже жаль, что я не умер внезапно. Долго я сток) среди
комнаты неподвижно и придумываю, что  бы такое прописать для  Лизы, но стоны
за потолком умолкают, и я решаю ничего не прописывать, и все-таки стою...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0943 сек.