Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

А.П.Чехов. - Скучная история

Скачать А.П.Чехов. - Скучная история

      Тишина мертвая,  такая тишина, что, как  выразился  какой-то  писатель,
даже в ушах звенит. Время идет медленно, полосы лунного света на подоконнике
не меняют своего положения, точно застыли... Рассвет еще не скоро.
     Но вот в палисаднике  скрипит калитка,  кто-то крадется  и, отломив  от
одного из тощих деревец ветку, осторожно стучит ею по окну.
     -- Николай Степаныч! -- слышу я шепот.-- Николай Степаныч!
     Я отворяю окно, и мне кажется, что я  вижу сон: под окном, прижавшись к
стене,  стоит женщина в  черном  платье, ярко освещенная  луной, и глядит на
меня  большими глазами. Лицо ее  бледно, строго  и  фантастично от луны, как
мраморное, подбородок дрожит.
     -- Это я...-- говорит она.-- Я... Катя!
     При лунном свете  все женские  глаза кажутся большими  и черными,  люди
выше и бледнее, и потому, вероятно, я не узнал ее в первую минуту.
     -- Что тебе?
     --  Простите,--  говорит  она.--  Мне вдруг  почемуто  стало невыносимо
тяжело... Я не выдержала и поехала сюда... У вас в окне свет и... и я решила
постучать... Извините... Ах,  если  б вы знали, как мне  было тяжело! Что вы
сейчас делаете?
     -- Ничего... Бессонница.
     -- У меня какое-то предчувствие было. Впрочем, пустяки.
     Брови ее поднимаются,  глаза блестят от слез, и все лицо озаряется, как
светом, знакомым, давно невиданным выражением доверчивости.
     --  Николай  Степаныч! -- говорит  она умоляюще, протягивая  ко мне обе
руки.--  Дорогой  мой, прошу  вас...  умоляю... Если  вы  не презираете моей
дружбы и уважения к вам, то согласитесь на мою просьбу!
     -- Что такое?
     -- Возьмите от меня мои деньги!
     -- Ну вот еще что выдумала! На что мне твои деньги?
     -- Вы поедете куда-нибудь лечиться... Вам нужно лечиться. Возьмете? Да?
Голубчик, да? Она жадно всматривается в мое лицо и повторяет:
     -- Да? Возьмете?
     -- Нет, мой друг, не возьму...-- говорю я.-- Спасибо.
     Она  поворачивается  ко  мне  спиной  и  поникает головой. Вероятно,  я
отказал ей таким тоном, который не допускал дальнейших разговоров о деньгах.
     -- Поезжай домой спать,-- говорю я.-- Завтра увидимся.
     -- Значит, вы не считаете меня своим другом? -- спрашивает она уныло.
     -- Я этого не говорю. Но деньги твои теперь для меня бесполезны.
     --  Извините...--  говорит  она,  понизив голос на  целую  октаву.--  Я
понимаю вас... Одолжаться у такого человека, как я... у отставной актрисы...
Впрочем, прощайте...
     И она уходит так быстро, что я не успеваю даже сказать ей прощай.
     Я в Харькове.
     Так как бороться с теперешним моим настроением было бы бесполезно, да и
не в моих силах, то я решил,  что последние  дни моей жизни будут безупречны
хотя с  формальной стороны;  если я неправ по отношению к своей семье, что я
отлично  сознаю, то  буду  стараться  делать так, как  она хочет. В  Харьков
ехать, так в Харьков.  К  тому же в  последнее время  я так  оравнодушел  ко
всему, что мне положительно все равно, куда ни ехать, в Харьков, в Париж ли,
или в Бердичев.
     Приехал  я сюда часов в 12 дня и остановился  в  гостинице, недалеко от
собора. В вагоне  меня укачало, продуло  сквозняками,  и теперь  я  сижу  на
кровати, держусь за голову и жду tic. Надо бы сегодня же  поехать к знакомым
профессорам, да нет охоты и силы.
     Входит коридорный лакей-старик и  спрашивает, есть ли у меня постельное
белье. Я задерживаю его минут на пять и задаю ему  несколько вопросов насчет
Гнеккера,  ради  которого  я  приехал  сюда.  Лакей  оказывается   уроженцем
Харькова,  знает  этот  город, как свои пять пальцев, но не помнит ни одного
такого  дама, который носил бы фамилию Гнеккера.  Расспрашиваю насчет имений
-- то же самое.
     В коридоре часы бьют час, потом два, потом три... Последние месяцы моей
жизни, пока я жду  смерти, кажутся мне  гораздо длиннее всей  моей  жизни. И
никогда  раньше я не умел так мириться с медленностию времени,  как  теперь.
Прежде,  бывало,  когда  ждешь на  вокзале поезда или  сидишь  на  экзамене,
четверть часа кажутся вечностью, теперь же я могу всю ночь сидеть неподвижно
на кровати и совершенно равнодушно думать о  том, что завтра будет такая, же
длинная, бесцветная ночь, и послезавтра...
     В коридоре бьет пять часов, шесть, семь... Становится темно.
     В  щеке тупая боль --  это начинается tic. Чтобы занять себя мыслями, я
становлюсь  на прежнюю  свою  точку  зрения,  когда  не  был  равнодушен,  и
спрашиваю:  зачем  я,  знаменитый  человек,  тайный  советник,  сижу  в этом
маленьком нумере, на этой  кровати с чужим,  серым одеялом? Зачем я гляжу на
этот    дешевый    жестяной   рукомойник   и    слушаю,   как   в   коридоре
дребезжатдрянныечасы?  Разве  это  достойно  моей  славы  и  моего  высокого
положения среди людей? И на эти  вопросы я отвечаю себе усмешкой. Смешна мне
моя  наивность,  с  какою  я  когда-то  в  молодости  преувеличивал значение
известности  и того исключительного положения,  каким  будто  бы  пользуются
знаменитости. Я извес-юн,  мое имя произносится с благоговением, мой портрет
был и в "Ниве", и во "Всемирной  иллюстрации", свою биографию я читал даже в
одном немецком журнале -- и что же из  этого? Сижу я один-одинешенек в чужом
городе, на  чужой кровати, тру ладонью свою больную щеку... Семейные дрязги,
немилосердно  кредитеров,  грубость  железнодорожной  прислуги,   неудобства
паспортной системы, дорогая и нездоровая пища в буфетах, всеобщее невежество
и грубость в отношениях  -- все это -- и  многое другое, что было бы слишком
долго  перечислять, касается меня не менее, чем любого  мещанина, известного
только  своему   переулку.  В  чем  же   выражается  исключительность  моего
положения?  Допустим, что  я  знаменит  тысячу  раз, что  я  герой,  которым
гордится моя  родина;  во  всех газетах  пишут бюллетени о  моей болезни, по
почте идут уже ко мне сочувственные адреса от товарищей, учеников и публики,
но все это  не помешает мне умереть на чужой кровати, в тоске, в совершенном
одиночестве... В этом,  конечно, никто  не виноват, но, грешный  человек, не
люблю я своего популярного имени. Мне кажется, как будто оно меня обмануло.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1222 сек.