Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

А.П.Чехов. - Скучная история

Скачать А.П.Чехов. - Скучная история

      Никакой спорт,  никакие развлечения и игры  никогда не  доставляли  мне
такого  наслаждения,  как  чтение  лекций.  Только  на  лекции  я  мог  весь
отдаваться  страсти  и  понимал,  что  вдохновение  не  выдумка   поэтов,  а
существует  на  самом деле. И  я думаю. Геркулес после самого пикантного  из
своих подвигов не чувствовал такого сладостного изнеможения, какое переживал
я всякий раз после лекций.
     Это  было прежде. Теперь же на лекциях я испытываю одно только мучение.
Не  проходит и  получаса, как  я начинаю чувствовать непобедимую слабость  в
ногах и в плечах; сажусь в кресло, но сидя читать я не  привык; через минуту
поднимаюсь, продолжаю стоя, потом опять сажусь. Во рту сохнет, голос сипнет,
голова кружится...  Чтобы скрыть  от слушателей свое состояние, я то и  дело
пью воду, кашляю, часто сморкаюсь, точно мне мешает насморк, говорю невпопад
каламбуры и в  конце концов объявляю перерыв раньше, чем следует. Но главным
образом мне стыдно.
     Мои совесть  и ум говорят мне, что  самое  лучшее, что я  мог бы теперь
сделать,--  это  прочесть мальчикам прощальную  лекцию, сказать им последнее
слово,  благословить  их и уступить  свое место человеку,  который  моложе и
сильнее меня. Но пусть судит  меня бог, у меня не хватает мужества поступить
по совести.
     К несчастию,  я  не философ  и  не богослов. Мне отлично  известно, что
проживу я еще не больше  полугода; казалось бы, теперь меня должны бы больше
всего  занимать  вопросы о загробных  потемках и  о  тех  видениях,  которые
посетят  мой  могильный  сон.  Но  почему-то душа моя не  хочет  знать  этих
вопросов, хотя  ум и  сознает  всю  их важность. Как  20-30 лет назад, так и
теперь, перед смертию, меня интересует одна только наука. Испуская последний
вздох, я все-таки буду верить, что наука -- самое важное, самое прекрасное и
нужное в  жизни  человека,  что  она всегда была и будет  высшим проявлением
любви и что только ею одною человек  победит природу  и себя. Вера эта, быть
может,  наивна и несправедлива в своем основании, но  я не виноват, что верю
так, а не иначе; победить же в себе этой веры я не могу.
     Но не в этом  дело.  Я только  прошу снизойти к моей слабости и понять,
что оторвать от кафедры и учеников  человека, которого судьбы костного мозга
интересуют больше, чем  конечная цель мироздания,  равносильно тому, если бы
его взяли да и заколотили в гроб, не дожидаясь, пока он умрет.
     От бессонницы и вследствие напряженной борьбы с возрастающею  слабостью
со  мной  происходит нечто странное. Среди  лекции к  горлу вдруг подступают
слезы, начинают чесаться глаза, и я чувствую страстное, истерическое желание
протянуть вперед руки и громко пожаловаться. Мне  хочется прокричать громким
голосом, что  меня,  знаменитого  человека,  судьба  приговорила к  смертной
казни, что через  каких-нибудь полгода здесь в аудитории  будет  хозяйничать
уже другой. Я хочу прокричать,  что я отравлен; новые мысли, каких не знал я
раньше, отравили  последние дни моей жизни и продолжают жалить мой мозг, как
москиты.  И в это время мое положение представляется таким ужасным, что  мне
хочется, чтобы все мои слушатели ужаснулись, вскочили с  мест и в паническом
страхе, с отчаянным криком бросились к выходу.
     Не легко переживать такие минуты.
     После лекции я  сижу у себя дома и работаю. Читаю журналы,  диссертации
или  готовлюсь  к  следующей  лекции,  иногда  пишу  что-нибудь.  Работаю  с
перерывами, так как приходится принимать посетителей.
     Слышится звонок. Это товарищ пришел поговорить о деле. Он входит ко мне
со шляпой, с палкой и, протягивая ко мне ту и другую, говорит:
     -- Я на минуту, на минуту! Сидите, collega! Только два слова!
     Первым делом мы стараемся показать друг другу, что мы оба необыкновенно
вежливы и  очень  рады видеть друг друга.  Я  усаживаю  его  в кресло,  а он
усаживает меня; при  этом мы  осторожно  поглаживаем  друг друга по  талиям,
касаемся пуговиц, и похоже на то, как будто мы ощупываем друг друга и боимся
обжечься.  Оба  смеемся,   хотя  не   говорим  ничего   смешного.  Усевшись,
наклоняемся  друг к другу  головами  и начинаем говорить вполголоса.  Как бы
сердечно мы ни были расположены друг к другу, мы не можем, чтобы не золотить
нашей речи всякой китайщиной, вроде: "вы изволили справедливо заметить", или
"как я уже имел честь вам сказать", не можем, чтобы не хохотать, если кто из
нас сострит,  хотя бы неудачно. Кончив говорить о  деле,  товарищ  порывисто
встает и, помахивая шляпой в сторону  моей работы, начинает прощаться. Опять
щупаем  друг  друга  и смеемся. Провожаю до  передней; тут  помогаю товарищу
надеть  шубу, но он всячески уклоняется  от этой высокой чести. Затем, когда
Егор отворяет дверь, товарищ уверяет меня, что я простужусь,  а я делаю вид,
что готов идти за ним даже на улицу. И когда, наконец,  я возвращаюсь к себе
в кабинет, лицо мое все еще продолжает улыбаться, должно быть, по инерции.
     Немного  погодя,  другой  звонок.   Кто-то  входит  в  переднюю,  долго
раздевается  и кашляет.  Егор  докладывает,  что пришел студент.  Я  говорю:
проси.  Через минуту входит ко мне молодой человек приятной  наружности. Вот
уж год, как мы  с ним  находимся  в натянутых  отношениях:  он отвратительно
отвечает мне  на экзаменах, а я ставлю ему  единицы. Таких молодцов, которых
я, выражаясь на  студенческом  языке,  гоняю или проваливаю, у меня ежегодно
набирается  человек семь.  Те  из  них,  которые не выдерживают экзамена  по
неспособности  или по  болезни, обыкновенно несут свой крест  терпеливо и не
торгуются со  мной; торгуются же и ходят  ко мне на дом  только  сангвиники,
широкие  натуры, которым  проволочка  на экзаменах портит  аппетит  и мешает
аккуратно посещать оперу. Первым я мирволю, а вторых гоняю по целому году.
     -- Садитесь,-- говорю я гостю. -- Что скажете?
     -- Извините, профессор, за беспокойство...-- начинает он, заикаясь и не
глядя мне в лицо.--  Я бы не посмел беспокоить вас, если бы не... Я держал у
вас экзамен уже пять раз и... и срезался. Прошу вас, будьте добры, поставьте
мне удовлетворительно, потому что...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0366 сек.