Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Религия

Антоний, Митрополит Сурожский. - Без записок

Скачать Антоний, Митрополит Сурожский. - Без записок

     - А что в Сопротивлении делали?

     - Ничего  не делал интересного; это самая, можно сказать, позорная вещь
в моей жизни, что я ни во время войны,  ни  во  время  Сопротивления  ничего
никогда  не сделал специально интересного или специально героического. Когда
меня демобилизовали, я решил вернуться в Париж и вернулся отчасти законно, а
отчасти незаконно. Законно в том отношении, что я  вернулся  с  бумагами,  а
незаконно  потому,  что я их сам написал. Было очень забавно. Мама и бабушка
эвакуировались  в  область   Лимож,   и   когда   меня   демобилизовали,   я
демобилизовался  в лагерь РСХД в По -- надо было куда-то ехать. Я попал туда
и стал разыскивать маму и бабушку, я знал, что они где-то тут, до меня дошло
письмо, которое они мне писали месяца за три до этого, оно путешествовало по
всем армейским инстанциям. И я их обнаружил в маленькой деревне;  мама  была
больна,  бабушка  была  немолода,  и  я решил, что мы все вернемся в Париж и
посмотрим, что там можно делать. Первой  моей  мыслью  было  перебраться  во
"Франс  Либр"  ("Свободная  Франция", патриотическое движение, примкнувшее к
антифашистской коалиции; группировалось главным образом в  Англии),  но  это
оказалось  невозможным,  потому что к тому времени Пиренеи были блокированы.
Может быть,  кто-нибудь  более  предприимчивый  и  пробрался  бы,  но  я  не
пробрался.
     Мы  доехали  до  какой-то  деревни  недалеко  от  демаркационной  линии
оккупированной зоны, и я пошел в мэрию. Тогда на  мне  была  полная  военная
форма,  кроме  куртки,  которую  я  купил,  чтобы спрятать под ней как можно
больше военного обмундирования, и я отправился к  мэру  объяснить,  что  мне
нужен  пропуск.  Он  мне  говорит:  "Вы  знаете, это невозможно, боюсь, меня
расстреляют за это". Никому не разрешалось переходить  демаркационную  линию
без немецкого пропуска. Я уговаривал его, уговаривал, наконец он мне сказал:
"Знаете,  что  мы  сделаем:  я  здесь, на столе, положу бумаги, которые надо
заполнить; вот здесь лежит печать мэрии, вы возьмите, поставьте печать --  и
украдите  бумаги.  Если  вас  арестуют,  я на вас же скажу, что вы их у меня
украли". А это все, что мне было  нужно,  мне  бумаги  были  нужны,  а  если
словили  бы, его и спрашивать бы не стали, все равно посадили бы. Я заполнил
эти бумаги, и мы проехали линию, это тоже было очень  забавно.  Мы  ехали  в
разных  вагонах  -- мама, бабушка и я -- не из конспирации, а просто мест не
было; и в моем купе было четыре французских  старушки,  которые  дрожали  со
страху,  потому  что  были  уверены,  что  немцы  их  на кусочки разорвут, и
совершенно пьяный французский солдат, который все кричал,  что  вот  появись
немец,   он   его   --  бум-бум-бум!  --  сразу  убьет...  И  старушки  себе
представляли: войдет немецкий контроль, солдат закричит, и нас всех  за  это
расстреляют.  Ну, я с некоторой опаской ехал, потому что, кроме этой куртки,
на мне все было военное,  а  военным  не  разрешалось  въезжать  --  вернее,
разрешалось,  но их сразу отбирали в лагеря военнопленных. Я решил, что надо
как-то так встать, чтобы контроль не видел меня ниже плеча; поэтому я  своим
спутникам  предложил ввиду того, что я говорю по-немецки, чтобы они мне дали
свои паспорта, и я буду разговаривать с контролем. И  когда  вошел  немецкий
офицер,  я  вскочил, встал к нему вплотную, почти прижался к нему так, чтобы
он ничего не мог видеть, кроме моей куртки, дал ему бумаги, все объяснил, он
меня за это еще благодарил, спросил, почему  я  говорю  по-немецки,  --  ну,
культурный человек, учился в школе, из всех языков выбрал немецкий (что было
правдой,  а  выбрал-то я его потому, что уже его знал и потому надеялся, что
работать надо будет меньше, но это дело другое...). И так мы проехали.
     А потом приехали в Париж и поселились, и  у  нас  был  знакомый  старый
французский  врач,  еще довоенного изделия, до первой мировой войны, который
уже  был  членом  французского  медицинского  Сопротивления,   и   он   меня
завербовал.  Заключалось  это в том, что ты числился в Сопротивлении, и если
кого-нибудь из Сопротивления ранили, или нужны были лекарства, или надо было
кого-то посетить, то посылали к одному из этих врачей, а не  просто  к  кому
попало.  Были  ячейки,  приготовленные  на  момент освобождения Парижа, куда
каждый врач был заранее приписан, чтобы, когда будет восстание, каждый знал,
куда ему идти. Но я в свою ячейку так и не попал, потому что за  полтора-два
года  до восстания меня завербовало французское "пассивное Сопротивление", и
я занимался мелкой хирургией в подвальном помещении госпиталя  Отель-Дье,  и
поэтому,  когда  началось восстание, я пошел туда -- там было гораздо больше
работы, там я был нужнее. Кроме того, очень было важно, чтобы там были люди,
которые  могли  законно  требовать   новых   припасов   лекарств   и   новых
инструментов,  чтобы их переправлять: к нам приходили из этих ячеек, а мы им
передавали казенные инструменты, иначе им невозможно было бы получить  их  в
таком  количестве.  Одно  время  французская полиция поручила мне заведовать
машиной скорой помощи во время бомбежек, и это давало возможность перевозить
куда надо нужных Сопротивлению людей.
     А еще я работал в больнице Брока, и немцы решили, что отделение, где  я
работал,  будет  служить  отделением  экспертизы,  и  к  нам посылали людей,
которых они хотели отправлять на принудительные работы в Германию.  А  немцы
страшно  боялись  заразных  болезней,  поэтому  мы выработали целую систему,
чтобы  когда  делались  рентгеновские  снимки,  на  них  отпечатывались   бы
какие-нибудь  туберкулезные  признаки.  Это  было очень просто: мы их просто
рисовали. Все, кто там работал, работали вместе, иначе было  невозможно,  --
сестра  милосердия,  другая  сестра  милосердия,  один  врач,  я, мы ставили
"больного", осматривали его на рентгене, рисовали на. стекле то,  что  нужно
было,  потом ставили пленку и снимали, и получалось, что у него есть все что
нужно. Но это, конечно, длилось не так долго,  нельзя  было  без  конца  это
делать, нужно было уходить.

     - Слишком много больных у вас оказывалось?

     - То  есть  все,  все,  никого  не  пропускали;  если не туберкулез, то
что-нибудь другое, но мы никого не пропустили за год с лишним.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0414 сек.