Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Религия

Антоний, Митрополит Сурожский. - Без записок

Скачать Антоний, Митрополит Сурожский. - Без записок

     - А мать была, видимо, наоборот, очень интенсивная?

     - Она интенсивная не была, она была энергичная, мужественная. Например,
она ездила с отцом по всем горам, ездила верхом  хорошо,  играла  в  теннис,
охотилась  на кабана и на тигра - все это она могла делать. Другое дело, что
она  совсем  не  была  подготовлена  к  эмигрантской  жизни,  но  она  знала
французский,  знала  русский,  знала  немецкий,  знала  английский,  и  это,
конечно, ее спасло, потому что, когда  мы  приехали  на  Запад,  время  было
плохое,  был  1921  год и была безработица, но тем не менее со знанием языка
можно  было  что-то  получить;  потом  она  научилась  стучать  на  машинке,
научилась стенографии и работала уже всю жизнь.
     Как  отцовские  предки  попали  в Россию, мне неясно; я знаю, что они в
петровское время из Северной Шотландии попали в Россию, там и осели. Мой дед
со  стороны  отца  еще  переписывался  с  двоюродной  сестрой,   жившей   на
северо-западе   Уэстерн-Хайлендс;  она  была  уже  старушка,  жила  одна,  в
совершенном одиночестве, далеко от всего и, по-видимому,  была  мужественная
старушка. Единственный анекдот, который я о ней знаю, это из письма, где она
рассказывала  деду, что ночью услышала, как кто-то лезет вверх по стене; она
посмотрела и увидела, что на второй этаж  подымается  по  водосточной  трубе
вор,  взяла  топор,  подождала,  чтобы он взялся за подоконник, отрубила ему
руки, закрыла окно и легла спать. И все это  она  таким  естественным  тоном
описывала  -  мол,  вот какие бывают неприятности; когда живешь одна. Больше
всего меня поразило, что она могла закрыть окно и лечь  спать;  остальное  -
его дело.
     Жили  они  в  Москве,  дедушка  был  врачом, а отец учился дома с двумя
братьями  и  сестрой;  причем  дед  требовал,  чтобы  они  полдня   говорили
по-русски,  потому что естественно - местное наречие; а другие полдня - один
день по-латыни, другой день по-гречески сверх русского и одного иностранного
языка, который надо было учить для аттестата зрелости,  -  это  дома.  Ну  а
потом  он поступил на математический, кончил и оттуда - в школу министерства
иностранных дел, дипломатическую школу, где проходили восточные языки и  то,
что нужно было для дипломатической службы.
     Отец  рано  начал  ездить  на Восток; еще семнадцати-восемнадцатилетним
юношей он ездил на Восток летом, во время каникул,  верхом  один  через  всю
Россию,  Турцию  - это считалось полезным. Про его братьев я ничего не знаю,
они оба умерли; один был расстрелян, другой умер, кажется, от аппендицита. А
сестра была замужем в Москве за одним из ранних большевиков; но я  не  знаю,
что  с  ней  сталось, и не могу вспомнить фамилию; долго помнил, а теперь не
могу вспомнить. Вдруг бы оказалось, что кто-то еще  существует:  со  стороны
отца у меня ведь никого нет...
     Моя  бабушка  с  папиной  стороны  была  моей крестной; на крестинах не
присутствовала, только "числилась" - вообще это, думаю, не особенно  всерьез
принималось,  судя  по тому, что никто из моих никогда в церковь не ходил до
того, как впоследствии я стал ходить и стал их "водить"; отец  начал  ходить
до  меня,  но  это было уже значительно позже, после революции, конец 20-х -
начало 30-х годов.
     В Лозанне в 1961 году я встретил священника, который меня крестил. Была
очень забавная встреча, потому что я приехал туда молодым епископом (молодым
по хиротонии), встретил его, говорю: -"Отец Константин, я так рад вас  снова
повидать!" Он на меня посмотрел, говорит: -"Простите, вы, вероятно, путаете,
мы,  по-моему,  с вами не встречались". Я говорю: -"Отец Константин! Как вам
не стыдно, мы же с вами знакомы годами - и вы  меня  не  узнаете?"  -  "Нет,
простите,  не  узнаю..." -- "Как же, вы же меня крестили!.." Ну, он пришел в
большое возбуждение, позвал своих  прихожан,  которые  там  были:  смотрите,
говорит,  я  крестил  архиерея!..  А  в следующее воскресенье я был у него в
церкви, посередине церкви была книга,  где  записываются  крестины,  он  мне
показал, говорит: - "Что же это значит, я вас крестил Андреем - почему же вы
теперь  Антоний?"  В  общем,  претензия,  почему я переменил имя. А потом он
служил и читал Евангелие по-русски, и я  не  узнал,  к  сожалению,  что  это
русский   язык  был...  Говорили  мы  с  ним  по  -  французски,  служил  он
по-гречески, а Евангелие в мою честь читал на русском языке, -- хорошо,  что
кто-то  мне  подсказал:  вы  заметили,  как он старался вас ублажить, как он
замечательно по-русски читает?.. Ну, я с осторожностью его поблагодарил.
     Ну вот, месяца два после моего  рожденья  мы  прожили  с  родителями  в
Лозанне,  а  потом  вернулись  в Россию. Сначала жили в Москве, в теперешнем
скрябинском музее, а в 1915--1916  году  мой  отец  был  снова  назначен  на
Восток,  и  мы  уехали  в  Персию.  И там я провел вторую часть относительно
раннего детства, лет до семи.
     Воспоминаний о Персии у меня ясных нет, только отрывочные.  Я,  скажем,
глазами  сейчас  вижу целый ряд мест, но я не мог бы сказать, где эти места.
Например, вижу большие городские ворота; это,  может  быть,  Тегеран,  может
быть,  Тавриз,  а  может быть, и нет; почему-то мне сдается, что это Тегеран
или Тавриз. Затем мы очень много  ездили,  жили  примерно  в  десяти  разных
местах.
     Потом  у  меня воспоминание (мне было лет, я думаю, пять-шесть), как мы
поселились недалеко,  опять  -  таки,  кажется,  от  Тегерана,  в  особняке,
окруженном  большим  садом. Мы ходили его смотреть. Это был довольно большой
дом, весь сад зарос и высох, и я помню, как я  ходил  и  ногами  волочил  по
сухой траве, потому что мне нравился треск этой высохшей травы.
     Помню,  у  меня был собственный баран и была собственная собака; собаку
разорвали другие уличные собаки, а барана разорвал чей-то пес, так  что  все
это было очень трагично. У барана были своеобразные привычки: он каждое утро
приходил  в  гостиную, зубами вынимал изо всех ваз цветы и их не ел, но клал
на стол рядом с вазой и потом ложился в кресло, откуда  его  большей  частью
выгоняли;  то  есть  в  свое время всегда выгоняли, но с большим или меньшим
возмущением. Постепенно, знаете, все делается привычкой; в первый  раз  было
большое негодование, а потом просто очередное событие: надо согнать барана и
выставить вон...
     Был  осел,  который,  как  все ослы, был упрям. И для того чтобы на нем
ездить, прежде всего приходилось охотиться, потому что  у  нас  был  большой
парк  и  осел,  конечно,  предпочитал  пастись  в парке, а не исполнять свои
ослиные обязанности. И мы выходили целой группой, ползали  между  деревьями,
окружали зверя, одни его пугали с одной стороны, он мчался в другую, на него
накидывались, и в конечном итоге после какого-нибудь часа или полутора часов
такой  оживленной  охоты  осел бывал пойман и оседлан. Но этим не кончалось,
потому что он научился, что если до того, как  на  него  наложат  седло,  он
падет  наземь  и  начнет  валяться  на  спине,  то гораздо труднее будет его
оседлать. Местные персы его  отучили  от  этого  тем,  что  вместо  русского
казачьего  седла ему приделали персидское деревянное, и в первый же раз, как
он низвергся и повалился на спину, он мгновенно взлетел с воем,  потому  что
больно  оказалось.  Но  и  этим  еще  не  кончалось,  потому что у него были
принципы: если от него хотят одного, то надо делать другое, и  поэтому  если
вы  хотели,  чтобы  он  куда-то  двигался,  надо было его обмануть, будто вы
хотите, чтобы он не шел. И самым лучшим способом было воссесть очень  высоко
на персидское кресло, поймать осла за хвост и потянуть его назад, и тогда он
быстро шел вперед. Вот воспоминание.
     Еще  у  меня  воспоминание о первой железной дороге. Была на всю Персию
одна железная дорога, приблизительно в пятнадцать километров  длиной,  между
не  то  Тегераном,  не  то Тавризом и местом, которое называлось Керманшах и
почиталось (почему - не помню) местом паломничества. И все шло замечательно,
когда ехали из Керманшаха в город, потому что дорога под гору шла. Но  когда
поезд  должен  был  тянуть  вверх,  он  доходил  до  мостика,  вот такого, с
горбинкой, и тогда все мужчины вылезали, и белые, европейцы,  люди  знатные,
шли  рядом  с  поездом, а люди менее знатные толкали. И когда его протолкнут
через эту  горбинку,  можно  было  снова  садиться  в  поезд  и  даже  очень
благополучно  доехать,  что  было,  в  общем,  очень  занимательно и большим
событием: ну подумайте - пятнадцать километров железной дороги!
     Затем, когда мне было лет семь, я сделал первое великое открытие
из европейской культуры: первый раз в жизни видел автомобиль. Помню, бабушка
подвела меня к машине, поставила и сказала: "Когда ты был маленький, я  тебя
научила,  что  за  лошадью  не стоят, потому что она может лягнуться; теперь
запомни: перед автомобилем не стоят,  потому  что  он  может  пойти".  Тогда
автомобили держались только на тормозах, и поэтому никогда не знаешь, пойдет
или не пойдет.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0937 сек.