Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Религия

Антоний, Митрополит Сурожский. - Без записок

Скачать Антоний, Митрополит Сурожский. - Без записок

     - Были у вас какие-нибудь гувернеры?

     - В  Персии  была  русская  няня  на  первых  порах;  потом был период,
примерно с 1918 по 1920 год, когда никого не  было  -  бабушка,  мама;  были
разные  персы,  которые  научили  ездить верхом на осле и подобным вещам. Из
культурной жизни ничего не могу сказать,  потому  что  не  помню,  в  общем,
ничего.  Было  блаженное  время  -  в  школу не ходил, ничему меня не учили,
"развивали", как бабушка говорила. Бабушка у меня  была  замечательная;  она
страшно  много  мне  вслух  читала, так что я не по возрасту много "читал" в
первые годы: "Жизнь животных" Брема, три-четыре тома, все  детские  книги  -
можете  сами себе представить. Бабушка могла читать часами и часами, а я мог
слушать часами и часами. Я лежал на  животе,  рисовал  или  просто  сидел  и
слушал.  И  она  умела  читать;  во-первых,  она  читала  красиво  и хорошо,
во-вторых, она умела сделать паузу в те моменты, когда надо было дать  время
как-то реагировать; периодически она переставала читать, мы ходили гулять, и
она  затевала  разговоры,  о  чем  мы читали: нравственные оценки, чтобы это
дошло до меня не как развлечение, а как вклад, и это  было  очень  ценно,  я
думаю.
     В  1920 году мы начали двигаться из Персии вон: перемена правительства,
передача посольства и т. д. Отец остался, а мать, бабушка и я, мы  пустились
в дорогу куда-то на запад. У нас был дипломатический паспорт на Англию, куда
мы  так  никогда  и не доехали; вернее, доехали, но уже значительно позже, в
1949 году. И вот отчасти верхом, отчасти в коляске проехали по северу Персии
глубокой зимой, под конвоем разбойников, потому что это  было  самое  верное
дело.  В  Персии  в  то  время  можно  было  ездить  под двумя конвоями: или
разбойников, или  персидских  солдат.  И  самое  неверное  дело  был  конвой
персидских  солдат,  потому  что  они  непременно  вас ограбят, но вы на них
жаловаться не можете: как же так? мы же их и не думали  грабить!  мы  же  их
защищали!  кто-то на них напал, но мы не знаем, наверное, переодетые!.. Если
показывались разбойники,  конвой  сразу  исчезал:  зачем  же  солдаты  будут
драться,  рисковать  жизнью,  чтобы  их еще самих ограбили? А с разбойниками
было гораздо вернее: они либо охраняли вас, либо просто грабили.
     Ну вот, под конвоем  разбойников  мы  и  проехали  весь  север  Персии,
перевалили через Курдистан. Сели на баржу, проехали мимо земного рая: еще до
этой войны там показывали земной рай и дерево Добра и Зла -- там, где Тигр и
Евфрат соединяются. Это замечательная картина: Евфрат широкий, синий, а Тигр
быстрый, и воды его красные, и он врезается в Евфрат, и несколько сот метров
еще  видно  в  синих  водах  Евфрата  струю  красных  вод Тигра... И вот там
довольно  большая  поляна  в  темном  лесу  и  посреди  поляны   огражденное
решеточкой  маленькое  иссохшее  деревце: вы же понимаете, что оно, конечно,
высохло с тех пор... Оно все увешано маленькими тряпочками: на Востоке в  то
время,  не  знаю,  как  теперь, когда вы проходили мимо какого-нибудь
святого места, то отрывали лоскут одежды и привешивали к дереву или к  кусту
или, если нельзя было это сделать, клали камень, и получались такие груды. И
тем  это деревце стояло; оно чуть не потерпело крушение, потому что во время
второй мировой войны американские солдаты его вырыли, погрузили  на  джип  и
собирались  уже  везти  в  Америку:  дерево  Добра  и  Зла.  --  это же куда
интереснее, чем перевезти какой-нибудь готический  собор,  все-таки  гораздо
старее.  И  местное  население  их  окружило и не дало джипу двигаться, пока
командование не было предупреждено и их не заставили  врыть  обратно  дерево
Добра и Зла. Так что оно еще, вероятно, там и стоит...
     В  этот  период  я  в  первый  и  в  последний  раз курил. На пути было
удивительно голодно и еще более, может быть, скучно, и я все ныл, чтобы  мне
что-нибудь  дали  съесть,  чтобы  скоротать время. А есть было нечего, и моя
мать пробовала отвлечь мое внимание папиросой. В течение недели  я  пробовал
курить, пососал одну папиросу, пососал другую, пососал третью, но понял, что
папироса  -  это  чистый  обман, что это не пища и не развлечение, и на этом
кончилась моя карьера курильщика. Потом тоже  не  курил,  но  совсем  не  из
добродетельных  соображений,  а мне говорили, что вот закуришь, как все, а я
не хотел быть как все; после говорили, что когда  попадешь  в  анатомический
театр, закуришь, потому что иначе никто не выдерживает, и я решил - умру, но
не закурю; говорили, что когда попаду в армию, закурю, но так и не закурил.
     Так  мы  доехали  до Басры, и так как в то время в океане были мины, то
самый короткий путь на запад был от Басры в Индию, и мы проехали на  восток,
к  Индии; там прожили с месяц, и единственное, что я помню, это красный цвет
бомбейских зданий, это высокие башни, куда персы складывают  своих  усопших,
чтобы  их  хищные  птицы  съели,  и  целые  стаи орлов и других хищных птиц,
которые кружили вокруг этих башен; это единственное воспоминание, которое  у
меня осталось, кроме еле выносимой жары.
     А  затем  нас  отправили в Англию, и тут я был полон надежд, которые, к
сожалению, не оправдались. Нас посадили  на  корабль,  предупредив,  что  он
настолько  обветшал, что, если будет буря, непременно потерпит крушение. А я
начитался "Робинзона Крузо" и всяких интересных вещей и, конечно,  мечтал  о
буре.  Кроме  того,  капитан был полон воображения, если не разума, и решил,
что всем членам семьи зараз погибать не надо,  и  поэтому  маму  приписал  к
одной  спасательной  лодке, бабушку - к другой, меня - к третьей, чтобы хоть
один из нас выжил, если будем погибать. Мама очень несочувственно относилась
к мысли о кораблекрушении, и я никак не мог понять, как она может быть такой
неромантичной.
     Ну, в общем, двадцать три дня мы плыли из Бомбея  до  Гибралтара,  а  в
Гибралтаре  так и стали: корабль решил никогда больше не двигаться никуда. И
нас высадили, причем большую часть  багажа  мы  получили,  но  один  большой
деревянный  ящик  уплыл,  то  есть был перевезен в Англию, и мы получили его
очень много лет спустя; англичане нас где-то отыскали и  заставили  уплатить
фунт  стерлингов за хранение. Это было громадное событие, потому что это был
один из тех ящиков, куда в последнюю минуту вы сбрасываете  все  то,  что  в
последнюю минуту вы не можете оставить. Сначала мы разумно упаковали то, что
нужно  было,  потом  --  что можно было, и оставили то, что никак уже
нельзя было взять, а в последнюю минуту - сердце не камень,  и
в  этот ящик попали самые, конечно, драгоценные вещи, то есть такие, которые
меня как мальчика потом интересовали в тысячу раз больше,  чем
теплое белье или полезные башмаки. Но это случилось уже позже.
     И   вот   мы   пропутешествовали  через  Испанию,  и  единственное  мое
воспоминание об Испании - это Кордова и мечеть. Я ее не  помню  глазами,  но
помню  впечатление  какой-то дух захватывающей красоты и тишины. Затем север
Испании: дикий, сухой, каменистый и который так хорошо  объясняет  испанский
характер.
     Затем  попали  в  Париж,  и там я сделал еще два открытия. Во-первых, в
первый раз в жизни я обнаружил электричество - что оно вообще существует; мы
куда-то въехали, было темно, и я остановился и сказал:  надо  лампу  зажечь.
Мама сказала: нет, можно зажечь электричество. Я вообще не понимал, что это,
и  вдруг услышал: чик - и стало светло. Это было большим событием; знаете, в
позднейших поколениях этого не понять, потому что с этим рождаются; но тогда
это было такое непонятное явление, что может  вдруг  появиться  свет,  вдруг
погаснуть,  что  не  надо  заправлять  лампу, что она не коптит, что не надо
чистить стекла -- целый мир вещей исчез...
     А второе, что я открыл, это что есть  люди,  которых  на  улице  давить
нельзя.  Потому  что  в  Персии  было  так:  по улице мчится или всадник или
коляска, и всякий пешеход спасает свою  жизнь,  кидаясь  к  стене;  если  ты
недостаточно  быстро  кинулся, тебя кнутом огреют, а если не кинешься - тебя
опрокинут: сам виноват, чего  лезешь  под  ноги  лошади!  И  вот  мы  ехали,
по-моему,  в  первый день с вокзала на такси по Елисейским полям, то есть по
громадной улице, - тогда почти не было автомобилей, все было очень  открыто,
не  было  никаких магазинов вдоль улицы, это было очень красиво, - и вдруг я
вижу: посреди улицы стоит человек и никуда не  кидается,  просто  стоит  как
вкопанный,  и  коляски, автомобили вот так проходят. Я схватил маму за руку,
говорю:  мама!  его  надо  спасти!  мы  ведь  тоже  были  на  машине,  могли
остановиться  и  сказать:  скорей,  скорей  влезай,  спасем!  И вот мама мне
сказала: нет, это городовой. Ну так что же, что он городовой?! Мама говорит:
городового нельзя давить... Я подумал: это же чудо! Если стать городовым, то
можно на всю жизнь спастись от всех бед и несчастий! Со временем я несколько
переменил свои взгляды, но в этот момент я действительно переживал  это  как
дипломатический иммунитет; стоишь - и тебя не могут раздавить! Вы понимаете,
что  это  значит?!  Вот  это  было второе большое событие в моей европейской
жизни.
     Это все, что я тогда в Париже обнаружил. Потом мы поехали в  Австрию  -
все  в  поисках  какой-нибудь работы для матери, - а в Австрии еще была жива
бабушкина старшая сестра, которая была замужем за австрийцем. Потом  поехали
в  северную  Югославию,  в область Загреба и Мари-бора. Там мы жили какое-то
время на ферме, мне было тогда лет семь, и  я  что-то  подрабатывал,  делая,
вероятно, никому не нужные какие-то работы. Затем снова вернулись в Австрию,
потому что в Югославии нечего было делать, и полтора года сидели в Вене.
     И  там  мне  пришлось  пережить первые встречи с культурой: меня начали
учить писать и читать, и я этому поддавался очень неохотно. Я никак  не  мог
понять,  зачем  это  мне  нужно,  когда можно спокойно сидеть и слушать, как
бабушка читает вслух - так гладко, хорошо, - зачем  же  еще  что-то  другое?
Один  из  родственников  пытался  меня  вразумить,  говоря: видишь, я хорошо
учился, теперь имею хорошую работу,  хороший  заработок,  могу  поддерживать
семью... Ну, я его только спросил: ты не мог бы делать это за двоих?
     Так или иначе, в Вене я попал в школу и учился года полтора и отличился
в школе очень позорным образом - вообще школа мне не давалась в смысле чести
и славы.  Меня  водили  как-то  в  зоологический  сад,  и,  к  несчастью, на
следующий день нам задали классную работу на тему  "чем  вы  хотите  быть  в
жизни".  И конечно, маленькие австрияки написали всякие добродетельные вещи:
один хотел быть инженером, другой доктором, третий еще чем-то; а я  был  так
вдохновлен  тем,  что  видел  накануне,  что написал - даже с чудной, с моей
точки зрения, иллюстрацией - классную работу  на  тему:  "Я  хотел  бы  быть
обезьяной".  На  следующий  день я пришел в школу с надеждой, что оценят мои
творческие дарования. И учитель вошел в класс и говорит: вот, мол, я получил
одну из ряда вон выдающуюся работу. "Встань!"  Я  встал  -  и  тут  мне  был
разнос,  что  "действительно  видно:  русский  варвар, дикарь, не мог ничего
найти лучшего чем возвращение в лоно природы" и т. д. и т. п.
     Вот это основные события из  школьной  жизни  там.  А  два  года  назад
(рассказ  записан  в  1973  году) я впервые снова попал в Вену и наговаривал
ленты  для  радио,  и  тот,  кто  делал  запись,  меня  спросил,  был  ли  я
когда-нибудь  в Вене. "Да". - "А что вы тогда делали?" - "Я был в школе". --
"Где?" - "В такой-то". Оказалось, что мы одноклассники, после пятидесяти лет
встретились; ну конечно, друг друга не узнали, и дальше знакомство не пошло.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0863 сек.