Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Религия

Антоний, Митрополит Сурожский. - Без записок

Скачать Антоний, Митрополит Сурожский. - Без записок

     - А маленьким вас баловали?

     - Ласково относились, но не баловали - в том смысле, что это не шло  за
счет  порядка,  дисциплины или воспитания. Кроме того, меня научили с самого
детства ценить маленькие, мелкие вещи; а уж когда началась эмиграция,  тогда
сугубо ценить, скажем, один какой-то предмет; одна какая-нибудь вещица - это
было  чудо,  это  была  радость,  и  это  можно  было ценить годами. Скажем,
какой-нибудь оловянный  солдатик  или  какая-нибудь  книга  -  с  ними  жили
месяцами,  иногда  годами,  и  за  это я очень благодарен, потому что я умею
радоваться на  самую  мелкую  вещь  в  момент,  когда  она  приходит,  и  не
обесценивать ее никогда. Подарки делали, но не топили в подарках даже тогда,
когда  была  возможность,  так  что  глаза  не разбегались, чтобы можно было
радоваться на одну вещь. На Рождество однажды я получил в подарок -  до  сих
пор  его  помню  -  маленький русский трехцветный флаг, шелковый; и я с этим
флагом настолько носился, до сих пор как-то чувствую его под рукой, когда  я
его  гладил,  этот  самый шелк, его трехцветный состав. Мне тогда объяснили,
что это значит, что это наш  русский  флаг:  русские  снега,  русские  моря,
русская  кровь,  -  и  это  так  и  осталось  у  меня: белоснежность снегов,
голубизна вод и русская кровь.
     Во Франции, когда мы попали туда с родителями, довольно-таки туго  было
жить.  Моя мать работала, она знала языки, а жили очень розно, в частности -
все в разных концах города. Меня  отдали  живущим  в  очень,  я  бы  сказал,
трудную  школу;  это  была школа за окраиной Парижа, в трущобах, куда ночью,
начиная с сумерек, и полиция не ходила, потому что там  резали.  И  конечно,
мальчишки,  которые  были  в  школе,  были  оттуда, и мне это далось вначале
чрезвычайно трудно; я просто не умел тогда драться и  не  умел  быть  битым.
Били  меня  беспощадно  -  вообще  считалось нормальной вещью, что новичка в
течение первого года избивали, пока  не  научится  защищаться.  Поэтому  вас
могли  избить  до  того, что в больницу увезут, перед глазами преподавателя.
Помню, я раз из толпы рванулся, бросился к преподавателю, вопия о защите, --
он просто ногой меня оттолкнул и сказал:  не  жалуйся!  А  ночью,  например,
запрещалось  ходить  в  уборную,  потому что это мешало спать надзирателю. И
надо было бесшумно сползти с кровати, проползти под остальными кроватями  до
двери,  умудриться  бесшумно  отворить  дверь -- и т. д.; за это бил уже сам
надзиратель.
     Ну, били, били и, в общем, не убили!  Научили  сначала  терпеть  побои;
потом  научили  немного  драться  и  защищаться -- и когда я бился, то бился
насмерть; но никогда в жизни я не испытывал так много  страха  и  так  много
боли,  и физической и душевной, как тогда. Потому что я был хитрая скотинка,
я дал себе зарок ни словом не обмолвиться об этом  дома:  все  равно  некуда
было  деться,  зачем  прибавлять  маме  еще одну заботу? И поэтому я впервые
рассказал ей об этом, когда мне было лет сорок пять, когда это уже было дело
отзвеневшее. Но этот год было действительно тяжело; мне  было  восемь-девять
лет, и я не умел жить.
     Через  сорок пять лет я однажды ехал в метро по этой линии, я читал и в
какой-то момент поднял глаза и увидел название одной  из  последних  станций
перед  школой  --  и  упал  в  обморок.  Так что, вероятно, это где-то очень
глубоко .засело: потому что я не истерического типа и у меня  есть  какая-то
выдержка  в  жизни,  --  и  это меня так ударило где-то в самую глубину. Это
показывает, до чего какое-нибудь переживание может глубоко войти в  плоть  и
кровь.
     Но  чему я научился тогда, кроме того чтобы физически выносить довольно
многое, это те вещи, от которых мне пришлось потом очень долго  отучиваться:
во-первых,  что  всякий человек, любого пола, любого возраста и размера, вам
от рождения враг и опасность; во-вторых, что можно выжить, только если стать
совершенно бесчувственным и каменным; в-третьих, что можно жить, только если
уметь жить, как зверь в  джунглях.  Агрессивная  сторона  во  мне  не  очень
развилась,  но  вот эта убийственная другая сторона, чувство, что надо стать
совершенно мертвым и окаменелым, чтобы выжить, --  ее  мне  пришлось  годами
потом изживать, действительно просто годами.
     В  полдень  в субботу из школы отпускали, и в четыре часа в воскресенье
надо было возвращаться, потому  что  позже  через  этот  квартал  было  идти
опасно.  А  в  свободный  день были другие трудности, потому что мама жила в
маленькой комнатушке, где ей разрешалось меня видеть днем, но ночевать у нее
я не имел права. Это была гостиница,  и  часов  в  шесть  вечера  мама  меня
торжественно   выводила   за   руку  так,  чтобы  хозяин  видел;  потом  она
возвращалась и разговаривала с хозяином, а я в  это  время  на  четвереньках
проползал  между  хозяйской конторкой и мамиными ногами, заворачивал за угол
коридора и пробирался обратно в комнату. Утром я таким же образом  выползал,
а   потом   мама   меня  торжественно  приводила,  и  это  было  официальным
возвращением после ночи, проведенной "где-то в  другом  месте".  Нравственно
это было очень неприятно, -- чувствовать, что ты не только лишний, но просто
положительно  нежеланный,  что  у  тебя  места  нет,  нигде  его нет. Не так
удивительно поэтому, что мне случалось в свободные дни бродить по  улицам  в
надежде, что меня переедет автомобиль и что все это будет кончено .
     Были  все  же очень светлые вещи; скажем, этот день, который проводился
дома, был очень светлый, было  много  любви,  много  дружбы,  бабушка  много
читала.  Во  время  каникул,  они  были  длинными,  мы уезжали куда-нибудь в
деревню, и я  нанимался  на  фермы  делать  какие-то  работы.  Помню  первое
разочарование:  работал  целую  неделю,  должен  был заработать 50 сантимов,
держал их в кулаке и с  восторгом  из  этой  деревни  возвращался  в  другую
деревню;  шел,  как  мальчишка,  размахивая  руками, и вдруг эти 50 сантимов
вылетели у меня из кулака. Я их искал в поле, в траве -- нигде не  нашел,  и
мой первый заработок так и погиб.
     Игрушки?  Если вспоминать игрушки, я могу вспомнить -- ну, помимо осла,
который был на особом положении, потому что это был зверь независимый, помню
этот русский флаг,  помню  двух  солдатиков,  помню  маленький  конструктор;
помню,  в  Париже продавали тогда маленькие заводные "сайдкарз", мотоциклы с
коляской, -- такой был... И потом помню первую книгу, которую я  купил  сам,
-- "Айвенго"   Вальтера   Скотта;   "выбрал"  я  ее  потому,  что  это  была
единственная книга в  лавке;  это  была  малюсенькая  лавка  и  единственная
детская  книга. Бабушка решила, что мы можем себе позволить купить книжку, и
я отправился; продавщица мне сказала: о, ничего нет, есть  какая-то  книжка,
перевод   с   английского,  называется  "Иваноэ"  (французское  произношение
"Айвенго"), -- и посоветовала не покупать. И когда я вернулся домой  бабушке
рассказать,  она  говорит: немедленно беги покупай, это очень хорошая книга.
До этого мы. еще в Вене с  бабушкой  прочитали,  вероятно,  всего  Диккенса;
позже  я  разочаровался  в  Диккенсе,  он  такой сентиментальный, я тогда не
замечал этого, но это такой шарж, такая сентиментальность, что очень  многое
просто   пропадает.   Вальтер   Скотт  --  неровный  писатель,  то  есть  он
замечательный писатель в том, что хорошо, и скучный, когда ему не удается, а
эта книга мне тогда сразу понравилась. Ну, "Айвенго" такая книга, которая не
может мальчику не понравиться.

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.2016 сек.