Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Религия

Антоний, Митрополит Сурожский. - Без записок

Скачать Антоний, Митрополит Сурожский. - Без записок

     - Товарищи были по школе или по организации?

     - Нет.  Были  товарищи в организации, то есть люди, мальчики, которых я
любил больше или меньше, но я никогда ни к кому не ходил и никогда никого не
приглашал.

     - Принцип?

     - Просто никакого желания не было; я любил сидеть дома у себя в комнате
один. Я повесил у себя на стене цитату из  Вовенарга(  Французский  моралист
XVIII  века):  "Тот,  кто  ко  мне  придет, окажет мне честь, кто не придет,
доставит мне удовольствие"; и единственный раз, когда я пригласил мальчика в
гости, он посмотрел на цитату и ушел. Общительным я никогда не был; я  любил
читать,  любил  жить  со своими мыслями -- и любил русские организации. Я их
рассматривал как место, где из нас куют что-то, и мне было все равно, кто со
мной, если он разделяет эти мысли, нравится он мне или не  нравится  --  мне
было совершенно все равно, лишь бы он был готов головой стоять за эти веши.
     Я  уже не был живущим в школе, у меня было немножко больше времени, и я
попал в первую свою русскую организацию, скаутскую, вроде пионеров,  которая
отличалась от других тем, что, кроме обычных летних лагерных занятий, таких,
как  палатки,  костры,  готовка  на  улице,  лесные  походы и так далее, нам
прививалась русская культура и русское сознание;  лет  с  десяти-одиннадцати
нас  учили  воинскому строю, и все это с тем, чтобы когда-нибудь вернуться в
Россию и отдать России обратно все, что мы могли собрать на Западе, чтобы мы
могли быть действительно и физически и умственно готовы к этому...  Так  нас
учили  в  течение  целого  ряда  лет;  летние  лагеря длились месяц-полтора,
строгие, суровые лагеря;  обыкновенно  часа  три  в  день  воинского  строя,
гимнастика,  спорт, были занятия по русским предметам; спали на голой земле,
ели очень мало, потому что тогда очень трудно было вообще найти каких-нибудь
денег, но жили очень счастливо. Возвращались домой худущие;  сколько  бы  ни
купались  --  в  речке,  в  море,  -- возвращались грязные до неописуемости,
потому что, конечно, больше плавали, чем отмывались. И вот так из года в год
строилась большая община  молодежи.  Последний  раз,  когда  я  уже  был  не
мальчиком,  а взрослым и заведовал таким летним лагерем, то в разных лагерях
на юге Франции нас было более тысячи молодых  людей  и  девушек,  девочек  и
мальчиков.
     В  1927  году  просто  потому,  что  та группа, в которой я участвовал,
разошлась, распалась, я  попал  в  другую  организацию,  которая  называлась
"Витязи"  и  которая  была  организована  Русским  Студенческим Христианским
Движением, где я пустил корни и где остался; я, в общем, никогда  не  уходил
оттуда  --  до  сих  пор.  Там все было так же, но были две вещи: культурный
уровень был гораздо выше, от нас ожидали гораздо большего в области чтения и
в  области  знания  России;  а  другая  черта  была  --  религиозность,  при
организации  был  священник и в лагерях была церковь. И в этой организации я
сделал ряд открытий. Во-первых, из области культуры;  похоже,  что  все  мои
рассказы  о  культуре мне в стыд и осуждение, но ничего не поделаешь. Помню,
однажды у нас в кружке мне дали  первое  задание  --  думаю,  мне  было  лет
четырнадцать  --  прочесть  реферат  на тему "отцы и дети". Моя культурность
тогда не доходила до того, чтобы знать, что Тургенев написал книгу под  этим
названием.  И  поэтому  я  сидел  и корпел и думал, что можно сказать на эту
тему. Неделю я просидел, продумал и,  конечно,  ничего  не  надумал.  Помню,
пришел  на  собрание  кружка,  забрался в угол в надежде, что забудут, может
быть, пронесет. Меня, конечно, вызвали, посадили на табуретку и сказали: ну?
Я посидел, помялся и сказал: я всю неделю думал над заданной мне темой...  И
замолчал.  Потом,  в последующем глубоком молчании, прибавил: но я ничего не
придумал. И вот этим кончилась первая лекция, которую я в жизни читал.
     А затем, что касается Церкви, то  я  был  очень  антицерковно  настроен
из-за  того,  что я видел в жизни моих товарищей католиков или протестантов,
так что Бога для меня не существовало, а Церковь  была  чисто  отрицательным
явлением.  Основной,  может быть, опыт мой был такой в этом отношении. Когда
мы оказались в  эмиграции  в  1923  году.  Католическая  Церковь  предложила
стипендии  для  русских мальчиков и девочек в школы. Помню, мама меня повела
на "смотрины", со мной поговорил кто-то и с мамой тоже, и все было устроено,
и мы думали, что дело уже в шляпе. И мы уже собрались  уходить,  когда  тот,
кто  вел  с  нами  разговор,  нас на минутку задержал и сказал: конечно, это
предполагает, что мальчик станет католиком. И я помню, как я встал и  сказал
маме:  уйдем,  я  не хочу, чтобы ты меня продавала. И после этого я кончил с
Церковью, потому что у меня родилось чувство, что если это  Церковь,  тогда,
право,  совершенно  нечего  туда ходить и вообще этим интересоваться; просто
ничего для меня в этом не было... Должен сказать, что я был не единственным;
летом, скажем, когда бывали лагеря, в субботу  была  всенощная,  литургия  в
воскресенье,  и  мы  систематически  не вставали к литургии, но отворачивали
борты палатки, чтобы начальство видело, что мы лежим в постели и  никуда  не
идем.  Так что, видите, фон для религиозности у меня был очень сомнительный.
Кроме того, были сделаны некоторые попытки моего  развития  в  этом  смысле:
меня  раз  в  год, в Великую Пятницу, водили в церковь, и я сделал с первого
раза замечательное открытие, которое мне пригодилось навсегда  (то  есть  на
тот  период):  я  обнаружил,  что  если войду в церковь шага на три, глубоко
потяну носом и вдохну ладана, я мгновенно падаю в обморок. И поэтому  дальше
третьего  шага  я  никогда  в  церковь не заходил. Падал в обморок -- и меня
уводили домой, и этим кончалась моя ежегодная религиозная пытка.
     И  вот  в  этой  организации  я  обнаружил  одну  сначала  очень   меня
озадачившую  вещь.  В  1927 году в детском лагере был священник, который нам
казался древностью -- ему было, наверное,  лет  тридцать,  но  у  него  была
большая  борода,  длинные волосы, резкие черты лица и одно свойство, которое
никто из нас себе не мог объяснить: это то, что  у  него  хватало  любви  на
всех. Он не любил нас в ответ на предложенную ему любовь, ласку, он не любил
нас  в  награду  за  то,  что  мы  были  "хорошие",  или  послушные, или там
что-нибудь в этом роде. У него просто была через  край  сердца  изливающаяся
любовь.  Каждый мог получить ее всю, не то чтобы какую-то долю или капельку,
и  никогда  она  не  отнималась.  Единственно  бывало,  это  что  любовь   к
какому-нибудь мальчику или девочке была для него радостью или большим горем.
Но  это  были  две  как  бы  стороны  той  же  самой  любви;  никогда она не
уменьшалась,  никогда  не  колебалась.  И  действительно,  если  прочесть  у
апостола  Павла  о  любви,  о  том, что любовь всему верит, на все надеется,
никогда не перестает и т. д., это все можно было в нем обнаружить, и этого я
не мог тогда понять. Я знал, что моя мать меня любит, что  отец  любит,  что
бабушка  любит,  это был весь круг моей жизни из области ласковых отношений.
Но почему человек, который для меня чужой, может меня любить  и  мог  любить
других,  которые  ему тоже были чужими, было мне совершенно невдомек. Только
потом, уже много лет спустя, я понял, откуда  это  шло.  Но  тогда  это  был
вопросительный  знак,  который встал в моем сознании; неразрешимый вопрос --
но вопрос.
     Я тогда остался в этой организации, жизнь шла нормально, я развивался в
русском порядке очень сознательно и очень  пламенно  и  убежденно;  дома  мы
говорили,  всегда по-русски, стихия наша была русская, все свободное время я
проводил в нашей организации. Французов мы не специально  любили  (моя  мать
говорила:  как  хороша была бы Франция, если бы не было французов), называли
мы их туземцами -- без злобы, а просто так, просто мы  шли  мимо;  они  были
обстановкой  жизни,  так  же  как  деревья,  или  кошки,  или  что другое. С
французами или с французскими семьями мы сталкивались на работе или в  школе
и не иначе, и это не заходило никуда дальше. Какая-то доля западной культуры
прививалась, но чувством мы не примыкали.
     Еще  из  воспоминаний об отношениях с французами, это когда мы уже жили
на Сен-Луи-ан-л'Иль; мама получила  там  работу  литературного  секретаря  у
издателя,  и  ее  хозяин  сказал  ей  однажды, когда она не смогла прийти на
работу: знайте, мадам, что одна  только  смерть,  ваша  смерть,  может  быть
оправданием, что вы не пришли на работу...
     Когда  мне  было лет четырнадцать, у нас впервые оказалось помещение (в
Буа-Коломб), где мы могли жить все втроем: бабушка, мама и я;  отец  жил  на
отлете  --  я  вам  скажу  об этом через минуту, -- а до того мы жили, как я
рассказывал, кто где и кто как. И в первый  раз  в  жизни  с  тех  пор,  как
кончилось раннее детство, когда мы ехали из Персии, я вдруг пережил какую-то
возможность  счастья;  до  сих пор, когда я вижу сны блаженного счастья, они
происходят в этой квартире. В течение  двух-трех  месяцев  это  было  просто
безоблачное  блаженство.  И  вдруг случилась совершенно для меня неожиданная
вещь: я испугался счастья. Вдруг мне  представилось,  что  счастье  страшнее
того  очень  тяжелого, что было раньше, потому что когда жизнь была сплошной
борьбой, самозащитой или попыткой уцелеть, в  жизни  была  цель:  надо  было
уцелеть вот сейчас, надо было обеспечить возможность уцелеть немножко позже,
надо  было  знать, где переночуешь, надо было знать, как достать что-нибудь,
что можно съесть, -- вот в таком порядке. А когда вдруг оказалось, что  всей
этой  ежеминутной  борьбы  нет,  получилось,  что жизнь совершенно опустела,
потому что можно ли строить всю жизнь на том, что бабушка,  мама  и  я  друг
друга  любим  - но бесцельно? Что нет никакой глубины в этом, что нет
никакой вечности, никакого будущего, что вся жизнь в плену  двух  измерений:
времени и пространства, -- а глубины в ней нет; может быть, какая-то толщина
есть,  она  может  какие-нибудь  сантиметры  собой  представлять,  но ничего
другого, дно сразу. И представилось, что если жизнь  так  бессмысленна,  как
мне  вдруг показалось, -- бессмысленное счастье, -- то я не согласен жить. И
я себе дал зарок, что, если в течение года не найду смысла жизни, я  покончу
жизнь  самоубийством,  потому  что  я  не  согласен жить для бессмысленного,
бесцельного счастья.
     Мой отец жил в стороне от нас; он занял своеобразную позицию: когда  мы
оказались  в  эмиграции,  он  решил, что его сословие, его социальная группа
несет тяжелую ответственность за все, что случилось в России, и  что  он  не
имеет  права  пользоваться  преимуществами, которые дало ему его воспитание,
образование, его сословие. И поэтому он не стал искать никакой  работы,  где
бы   мог   использовать   знание   восточных  языков,  свое  университетское
образование, западные языки, и  стал  чернорабочим.  И  в  течение  довольно
короткого  времени  он  подорвал  свои  силы, затем работал в конторе и умер
пятидесяти трех лет (2 мая 1937 года). Но он мне несколько вещей привил.  Он
человек  был  очень  мужественный,  твердый,  бесстрашный  перед жизнью, и я
помню, как-то я вернулся с летнего отдыха, и он меня встретил и сказал: "Я о
тебе беспокоился этим летом".  Я  так  полушутливо  ему  ответил:  "Ты  что,
боялся, как бы я не сломал ногу или не разбился?" Он ответил: "Нет. Это было
бы  все равно. Я боялся, как бы ты не потерял честь. -- И потом прибавил: --
Ты запомни: жив ты или мертв -- это совершенно должно быть безразлично тебе,
как это должно быть безразлично и другим; единственное, что имеет  значение,
это  ради  чего  ты  живешь  и для чего ты готов умереть". И о смерти он мне
сказал раз вещь, которая мне осталась и потом отразилась очень сильно, когда
он сам умер; он как-то сказал:  "Смерть  надо  ждать  так,  как  юноша  ждет
прихода своей невесты". И он жил один, в крайнем убожестве; молился, молчал,
читал   аскетическую   литературу   и  жил  действительно  совершенно  один,
беспощадно один, я  должен  сказать.  У  него  была  малюсенькая  комнатушка
наверху  высокого  дома,  и  на  двери  у  него  была записка: "Не трудитесь
стучать: я дома, но не открою". Помню, как-то я к нему пришел, стучал: папа!
это я! Нет, не открыл. Потому что он встречался с людьми только в воскресные
дни, а всю неделю шел с работы домой, запирался, постился, молился, читал.
     И  вот  когда  я  решил  кончать  самоубийством,  за  мной  было:   эти
какие-нибудь  две  фразы моего отца, что-то, что я улавливал в нем, странное
переживание этого священника (непонятная по своему качеству и  типу  любовь)
-- и  все,  и  ничего другого. И случилось так, что Великим постом какого-то
года, тридцатого, кажется, нас, мальчиков, стали водить наши руководители на
волейбольное поле. Раз мы собрались, и оказалось, что пригласили  священника
провести  духовную  беседу  с  нами,  дикарями.  Ну,  конечно,  все от этого
отлынивали как могли, кто успел сбежать, сбежал;  у  кого  хватило  мужества
воспротивиться  вконец,  воспротивился;  но меня мой руководитель уломал. Он
меня не уговаривал, что надо пойти, потому что это будет  полезно  для  моей
души  или что-нибудь такое, потому что, сошлись он на душу или на Бога, я не
поверил  бы  ему.  Но  он  сказал:  "Послушай,  мы  пригласили  отца  Сергия
Булгакова; ты можешь себе представить, что он разнесет по городу о нас, если
никто  не придет на беседу?" Я подумал: да, лояльность к моей группе требует
этого. А еще он прибавил замечательную фразу: "Я же тебя не  прошу  слушать!
Ты  сиди  и  думай  свою  думу, только будь там". Я подумал, что, пожалуй, и
можно, и отправился. И все было действительно хорошо; только,  к  сожалению,
отец  Сергий Булгаков говорил слишком громко и мне мешал думать свои думы; и
я начал прислушиваться, и то, что он говорил, привело меня в такое состояние
ярости, что я уже не мог оторваться от его слов; помню, он говорил о Христе,
о Евангелии,  о  христианстве.  Он  был  замечательный  богослов  и  он  был
замечательный  человек  для  взрослых;  но  у  него не было никакого опыта с
детьми, и он говорил, как говорят с маленькими зверятами, доводя  до  нашего
сознания  все  сладкое,  что  можно  найти  в  Евангелии, от чего как раз мы
шарахнулись бы, и я шарахнулся: кротость, смирение, тихость --  все  рабские
свойства, в которых нас упрекают, начиная с Ницше и дальше. Он меня привел в
такое  состояние, что я решил не возвращаться на волейбольное поле, несмотря
на то,  что  это  была  страсть  моей  жизни,  а  ехать  домой,  попробовать
обнаружить, есть ли у нас дома где-нибудь Евангелие, проверить и покончить с
этим;  мне даже на ум не приходило, что я не покончу с этим, потому что было
совершенно очевидно, что он знает свое дело и, значит, это так...
     И вот я у мамы попросил Евангелие, которое у нее оказалось,  заперся  в
своем  углу,  посмотрел  на  книжку и обнаружил, что Евангелий четыре, а раз
четыре, то одно из них, конечно, должно быть короче  других.  И  так  как  я
ничего  хорошего  не  ожидал ни от одного из четырех, я решил прочесть самое
короткое. И тут я попался; я много раз после этого обнаруживал, до чего  Бог
хитер бывает, когда Он располагает Свои сети, чтобы поймать рыбу; потому что
прочти  я  другое  Евангелие, у меня были бы трудности; за каждым Евангелием
есть какая-то культурная база; Марк же писал именно для таких молодых
дикарей, как я, -- для римского молодняка. Этого я не знал  --  но
Бог знал. И Марк знал, может быть, когда написал короче других...
     И  вот  я  сел  читать;  и  тут вы, может быть, поверите мне на-
слово, потому что этого не докажешь. Со мной случилось то, что бывает иногда
на улице, знаете, когда идешь -- и вдруг повернешься, потому что чувствуешь,
что кто-то на тебя смотрит сзади. Я сидел, читал и между  началом  первой  и
началом  третьей  глав  Евангелия от Марка, которое я читал медленно, потому
что язык был непривычный, я вдруг почувствовал, что  по  ту  сторону  стола,
тут,  стоит  Христос...  И  это  было настолько разительное чувство, что мне
пришлось остановиться, перестать читать и посмотреть.  Я  долго  смотрел;  я
ничего  не  видел,  не  слышал,  чувствами ничего не ощущал. Но даже когда я
смотрел прямо перед собой на то место, где никого не было, у меня было то же
самое яркое сознание, что тут стоит Христос, несомненно. Помню, что я  тогда
откинулся  и подумал: если Христос живой стоит тут -- значит, это воскресший
Христос. Значит, я знаю  достоверно  и  лично,  в  пределах  моего  личного,
собственного  опыта,  что Христос воскрес и, значит, все, что о Нем говорят,
-- правда.  Это  того  же  рода  логика,  как  у  ранних  христиан,  которые
обнаруживали  Христа  и приобретали веру не через рассказ о том, что было от
начала, а через встречу с Христом живым, из  чего  следовало,  что  распятый
Христос был тем, что говорится о Нем, и что весь предшествующий рассказ тоже
имеет смысл.
     Ну,  дальше  я  читал;  но это уже было нечто совсем другое. Первые мои
открытия в этой области я сейчас очень ярко помню; я, вероятно,  выразил  бы
это  иначе, когда был мальчиком лет пятнадцати; но первое было: что если это
правда, значит, все Евангелие -- правда, значит, в жизни есть смысл, значит,
можно жить и нельзя жить ни для чего другого как для того, чтобы  поделиться
с  другими тем чудом, которое я обнаружил; что есть, наверное, тысячи людей,
которые об этом не знают, и что надо им скорее сказать. Второе --  что  если
это  правда,  то  все,  что я думал о людях, была неправда: что Бог сотворил
всех; что Он возлюбил всех до смерти включительно; и что поэтому  даже  если
они  думают, что они мне враги, то я знаю, что они мне не враги. Помню, я на
следующее утро вышел и я шел  как  в  преображенном  мире;  всякий  человек,
который  мне попадался, я на него смотрел и думал: тебя Бог создал по любви!
Он тебя любит! ты мне брат, ты мне сестра; ты меня можешь уничтожить, потому
что ты этого не понимаешь, но я это знаю, и этого довольно... Это было самое
разительное открытие.
     Дальше, когда продолжал  читать,  меня  поразило  уважение  и  бережное
отношение Бога к человеку; если люди готовы друг друга затоптать в грязь, то
Бог  этого  никогда  не делает. В рассказе, например, о блудном сыне блудный
сын признает, что он согрешил перед небом, перед  отцом,  что  он  недостоин
быть  его сыном; он даже готов сказать: прими меня хоть наемником... Но если
вы заметили, в Евангелии отец не дает ему сказать этой последней  фразы,  он
ему  дает  договорить  до  "я  недостоин  называться  твоим сыном" и тут его
перебивает, возвращая обратно в семью: принесите  обувь,  принесите  кольцо,
принесите  одежду, -- потому что недостойным сыном ты можешь быть, достойным
слугой или рабом -- никак; сыновство не снимается. Это третье.
     А последнее, что меня тогда поразило, что я выразил тогда бы совершенно
иначе, вероятно, это что Бог -- и такова природа любви, -- что Бог  так  нас
умеет  любить,  что  готов  с  нами  разделить  все  без  остатка: не только
тварность  через  Воплощение,  не  только  ограничение  всей   жизни   через
последствия  греха,  не  только  физические  страдания  и смерть, но и самое
ужасное, что есть,  --  условие  смертности,  условие  ада:  боголишенность,
потерю  Бога,  от которой человек умирает. Этот крик Христов на кресте: Боже
Мой, Боже Мой, зачем  Ты  Меня  оставил?  --  эта  приобщенность  не  только
богооставлениости,   а   бого-лишенности,   которая  убивает  человека,  эта
готовность Бога разделить нашу обезбоженность, как бы с нами  пойти  во  ад,
потому  что  сошествие  Христово  во  ад  --  это именно сошествие в древний
ветхозаветный шеол, то есть то место, где Бога нет... Меня это так поразило,
что, значит, нет границы Божией готовности  разделить  человеческую  судьбу,
чтобы  взыскать  человека. И это совпало -- когда очень быстро после этого я
уже вошел в Церковь -- с опытом целого поколения людей, которые до революции
знали Бога великих соборов,  торжественных  богослужений;  которые  потеряли
все--и  родину,  и  родных,  и  часто  уважение к себе, какое-то положение в
жизни, дававшее им право жить; которые были ранены очень глубоко  и  поэтому
так  уязвимы,  --  они вдруг обнаружили, что по любви к человеку Бог захотел
стать  именно  таковым:  беззащитным,   до   конца   уязвимым,   бессильным,
безвластным, презренным для тех людей, которые верят только в победу силы. И
тогда  мне  приоткрылась  одна  сторона  жизни, которая для меня очень много
значит. Это то, что нашего Бога, христианского Бога, можно не только любить,
но можно уважать; не только поклоняться Ему, потому что Он -- Бог,  а
поклоняться Ему по чувству глубокого уважения, другого слова я не найду.
     Ну,  на  этом  кончился,  в общем, целый период. Я старался осуществить
свою вновь обретенную веру различным образом; первым делом я был так охвачен
восторгом и благодарностью за то, что со мной случилось, что проходу  никому
не давал; я был школьником, ехал на поезде в школу и просто в поезде к людям
обращался, ко взрослым: вы читали Евангелие? вы знаете, что там есть?.. Я уж
не говорю о товарищах в школе, которые претерпели от меня многое.
     Второе   --  я  начал  молиться;  меня  никто  не  учил,  и  я  занялся
экспериментами, я просто становился на колени и молился как умел. Потом  мне
попался  учебный  часослов,  я начал учиться читать по-славянски и вычитывал
службу -- это занимало около восьми часов в день, я бы сказал; но я  недолго
это  делал,  потому  что  жизнь  не  дала.  К  тому времени я уже поступил в
университет, и было невозможно учиться полньм ходом в университете -- и это.
Но тогда я службы заучивал наизусть, а так как я ходил  в  университет  и  в
больницу  на  практику  пешком, та успевал вычитывать утреню по дороге туда,
вычитывать часы на обратном пути; причем я не стремился  вычитывать,  просто
это  было  для  меня  высшим  наслаждением, и я это читал. Потом отец Михаил
Бельский дал мне ключ от нашей церковки на Монтань Сент-Женевьев, так что  я
мог  заходить  туда  на пути или возвращаясь домой, но это было сложно. И по
вечерам я молился долго -- ну просто потому, что  я  очень  медлительный,  у
меня  техника молитвы была очень медлительная. Я вычитывал вечернее правило,
можно сказать, три раза: прочитывал каждую фразу, молчал, прочитывал  второй
раз с земным поклоном, молчал и вычитывал для окончательного восприятия -- и
так  все  правило...  Все  это,  вместе  взятое, занимало около двух часов с
половиной, что было  не  всегда  легко  и  удобно,  но  очень  питательно  и
насладительно,  потому  что  тогда  доходит,  когда  ты  всем  телом  должен
отозваться: Господи, помилуй! -- скажешь с ясным сознанием, потом скажешь  с
земным  поклоном, потом встанешь и скажешь уже чтобы запечатлеть, и так одну
вещь за другой. Из этого у меня выросло чувство, что это --  жизнь;  пока  я
молюсь -- я живу; вне этого есть какой-то изъян, чего-то не хватает. И жития
святых  читал  по Четьям-Минеям просто страницу за страницей, пока не прочел
все. Жития пустынников;  в  первые  годы  я  очень  был  увлечен  житиями  и
высказываниями  отцов  пустыни,  которые  для  меня  и сейчас гораздо больше
значат, чем многие богословские отцы.
     Когда я  кончал  среднюю  школу,  то  думал  --  что  делать?  Собрался
пустынником  стать  -- оказалось, что пустынь-то очень мало осталось и что с
таким паспортом, как у меня, ни в какую пустыню не пустят, а кроме  того,  у
меня  были  мать и бабушка, которых надо было как-то содержать, и из пустыни
это неудобно. Потом хотел священником стать; позже решил идти в монастырь на
Валаам; а кончилось тем, что все это  более  или  менее  сопряглось  в  одну
мысль;  не  знаю,  как  она  родилась, она, вероятно, складывалась из разных
идей: что я могу принять тайный постриг, стать врачом, уехать в какой-нибудь
край Франции, где есть русские, слишком бедные  и  малочисленные  для  того,
чтобы  иметь  храм  и  священника,  стать  для них священником и сделать это
возможным тем, что, с одной стороны, я буду врачом, то есть себя  содержать,
а  может  быть,  и  бедным  помогать,  и, с другой стороны, тем, что, будучи
врачом, можно всю жизнь быть христианином,  это  легко  в  таком  контексте:
забота,  милосердие...  Это  началось  с  того,  что я пошел на естественный
факультет (Сорбонны), потом на  медицинский  --  был  очень  трудный  период
тогда, просто очень голодный период, когда надо было выбирать или книгу, или
еду;  и  в  этот  год я дошел, в общем, до изрядного истощения; я мог пройти
каких-нибудь пятьдесят шагов по улице (мне  было  тогда  лет  девятнадцать),
затем  садился  на край тротуара, отсиживался, потом шел до следующего угла.
Но, в общем, выжил...
     Одновременно я нашел духовника; и действительно нашел, я его  искал  не
больше,  чем  я  искал  Христа.  Я  пошел  в единственную нашу на всю Европу
патриаршъю церковь -- тогда, в 1931 году, нас  было  50  человек  всего,  --
пришел   к  концу  службы  (долго  искал  церковь,  она  была  в  подвальном
помещении), мне встретился монах, священник, и меня поразило в  нем  что-то.
Знаете,  есть  присловье  на Афоне, что нельзя бросить все на свете, если не
увидишь на лице хоть  одного  человека  сияние  вечной  жизни...  И  вот  он
поднимался  из  церкви,  и я видел сияние вечной жизни. И я к нему подошел и
сказал: я не знаю, кто вы, но вы согласны быть  моим  духовником?  Я  с  ним
связался  до  самой  его  смерти,  и  он  действительно  был  очень  большим
человеком: это единственный человек, которого я встретил в жизни, в ком была
такая мера свободы -- не  произвола,  а  именно  той  евангельской  свободы,
царственной  свободы Евангелия. И он стал меня как-то такое обучать чему-то;
решив идти в монашество, я стал готовиться к этому. Ну,  молился,  постился,
делал все ошибки, какие только можно сделать в этом смысле.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0999 сек.