Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Патрик Зюскинд. - Голубь

Скачать Патрик Зюскинд. - Голубь

 С каждой ступенькой он  успокаивался.  На  лестничной  площадке  второго
этажа его вдруг обожгла мысль, что он все еще одет в зимнее пальто,  шарф  и
ботинки на меховой подкладке. В любой момент  из  дверей,  которые  вели  из
кухонь хозяйских покоев на заднюю лестницу, могла выйти служанка, идущая  за
покупками, или мосье Риго, выставляющий свои  пустые  бутылки  из-под  вина,
или, чего доброго, сама мадам Лассаль, по какой бы то ни было причине -- она
вставала рано, мадам Лассаль, она и сейчас уже встала,  по  всей  лестничной
клетке разносился проникающий аромат ее кофе, -- ну и мадам Лассаль  открыла
бы теперь заднюю дверь своей кухни, а перед ней на лестничной площадке стоит
он, Джонатан, в своем карикатурном зимнем  одеянии  при  ясном  августовском
солнышке -- от  такой  неловкой  ситуации  так  просто  не  отделаться,  ему
придется объясняться, но как?, ему придется что-то соврать, но что? Для  его
теперешнего  появления  не  существует  приемлемого  объяснения.  Его  можно
принять только за сумасшедшего. Может он и есть сумасшедший.
 Он поставил чемодан, достал из него пару полуботинок и быстро  стянул  с
себя перчатки, пальто, шарф и ботинки; надел полуботинки, уложил  в  чемодан
шарф, перчатки и ботинки, перекинул пальто через руку. Теперь, как  казалось
ему, его внешность снова ни у кого не будет вызывать недоуменных вопросов. В
случае необходимости он  всегда  может  сказать,  что  несет  свое  белье  в
прачечную, а зимнее  пальто  --  в  химчистку.  С  заметным  облегчением  он
продолжил свой спуск по лестнице.
 Во внутреннем дворе ему встретилась консьержка, которая как раз завозила
с  улицы  на  тележке  пустые  мусорные  баки.  Он  мгновенно  ощутил   себя
застигнутым врасплох и остановился. Ретироваться в темноту лестничной клетки
он не мог, поскольку она его уже увидела, ему пришлось продолжить свой путь.
 -- Добрый день, мосье Ноэль, -- сказала она, когда он проходил мимо  нее
намеренно бодрым шагом.
 -- Добрый день, мадам Рокар, -- пробормотал он. Больше этого они никогда
ничего друг другу не говорили. На протяжении десяти лет -- а столько служила
она в этом доме -- он не сказал ей ни слова больше, чем "добрый день, мадам"
и "добрый вечер, мадам" и еще  "спасибо,  мадам",  когда  она  отдавала  ему
почту. Не то, чтобы он что-то  имел  против  нее.  Она  не  была  неприятным
человеком. Она ничем не отличалась  от  своей  предшественницы  и  от  своей
предпредшественницы. Она была как все консьержки: неопределенного  возраста,
где-то  между  сорока  и  шестьюдесятью;  переваливающаяся,   как   у   всех
консьержек, походка, полноватая фигура, бледно-землистый цвет лица  и  запах
гнили. Она, если не ввозит или вывозит мусорные баки, убирает  лестницу  или
быстро делает свои покупки, то сидит в  неоновом  свете  в  своей  маленькой
комнатке в проходе между двором и улицей, смотрит телевизор,  шьет,  утюжит,
готовит или наливается дешевым красным вином и вермутом, точно так  же,  как
поступала бы любая другая консьержка. Нет, он действительно ничего  не  имел
против нее. Он просто питал какое-то  предубеждение  против  консьержек  как
таковых, ибо консьержки -- это  люди,  которые  в  силу  своих  обязанностей
постоянно наблюдают за другими людьми. И мадам Рокар, в частности, была тем,
кто постоянно наблюдал, и в частности за  ним,  Джонатаном.  Было  абсолютно
невозможно пройти мимо мадам Рокар, чтобы она не приняла это к  сведению,  и
это -- всего лишь мгновенным,  почти  неуловимым  взглядом.  Даже  если  она
засыпала в своей  комнатке,  сидя  на  стуле,  что  бывало,  в  основном,  в
послеобеденные часы и после ужина, достаточно было малейшего скрипа  входной
двери, чтобы она на пару секунд проснулась и заметила проходящего.  Ни  одна
живая душа на свете не принимала Джонатана так часто  и  так  внимательно  к
сведению, как мадам Рокар. Друзей у него не было. В банке он был  составной,
так сказать, частью инвентаря. Клиенты воспринимали его не как  человека,  а
как бутафорию. В супермаркете, на улице, в автобусе (когда ж  это  он  ездил
автобусом!) его анонимность сохранялась в массе  других  людей.  Лишь  мадам
Рокар, и только она одна, знала и узнавала его ежедневно и минимум дважды  в
день безо всякого стеснения уделяла ему свое внимание. При  этом  она  могла
получать такие интимные сведения о его  жизни  как:  во  что  он  одевается;
сколько раз в неделю он меняет свои рубашки; помыл ли он свои волосы; что он
принес себе домой на ужин; получает ли он письма и от кого. И хотя Джонатан,
как уже говорилось, лично действительно ничего не имел против мадам Рокар, и
хотя он прекрасно знал, что  ее  нескромные  взгляды  объяснялись  вовсе  не
любопытством, а чувством ее профессионального долга, тем не менее он  всегда
воспринимал эти направленные на себя взгляды как слабый упрек, и каждый раз,
когда он проходил мимо мадам Рокар -- даже по истечении стольких лет,  --  в
нем поднималась короткая, жгучая волна возмущения: почему, черт побери,  она
снова пялится на меня? почему она  снова  меня  контролирует?  она  что,  не
может, в конце концов, меня не заметить и оставить меня в покое? почему люди
так навязчивы?
 И поскольку сегодня из-за произошедших  событий  его  ощущения  особенно
обострились и, как он полагал,  ничтожность  его  существования  нашла  свое
четкое отражение в этом чемодане и зимнем пальто,  то  взгляды  мадам  Рокар
были особенно болезненны и, прежде  всего,  ее  слова  "добрый  день,  мосье
Ноэль" показались  ему  откровенным  издевательством.  И  волна  возмущения,
которая до сих пор никогда не выплескивалась наружу, внезапно хлынула  через
верх, превращаясь в откровенную ярость, и он сделал что-то  такое,  чего  до
сих пор еще никогда не делал: уже пройдя мимо мадам Рокар,  он  остановился,
поставил свой чемодан, набросил на него зимнее пальто  и  повернулся  назад;
повернулся  с  дикой  решимостью  в  конце  концов   противопоставить   хоть
что-нибудь проницательности ее взгляда и речей. Он еще не знал, идя  к  ней,
что он будет делать или говорить. Он знал только, что что-нибудь  сделает  и
скажет. Хлынувшая через верх волна возмущения толкала его к  ней,  а  ярость
его не знала границ.
 Она сгрузила мусорные баки и уже намеревалась вернуться в свою комнатку,
когда он остановил ее, где-то посередине двора. Они стояли приблизительно  в
полуметре друг от друга. Ее бледно-серое лицо так близко он  видел  впервые.
Кожа толстых щек показалась ему тонкой, словно старый обветшалый шелк,  а  в
ее глазах, карих глазах, не было, если вглядеться вблизи,  и  следа  колючей
проницательности, они содержали  в  себе  что-то  мягкое,  почти  по-девичьи
застенчивое. Но Джонатана нельзя было ввести в заблуждение  этими  деталями,
которые, конечно, мало соответствовали тому образу мадам Рокар,  который  он
носил в себе. Чтобы придать  своему  выступлению  официальный  характер,  он
приложил руку к служебной фуражке  и  довольно  резким  голосом  сказал:  --
Мадам! Я должен сказать Вам пару слов.
 (В этот момент он все еще не знал, что же, собственно говоря,  он  хочет
сказать. )
 -- Да, мосье Ноэль? -- отозвалась мадам Рокар, коротким резким движением
приподняв голову.
 Она похожа на птицу,  подумал  Джонатан;  на  маленькую  птицу,  которая
боится. И он продолжил говорить резким тоном:
 -- Мадам, я  должен  сказать  Вам  следующее...  --  а  затем  к  своему
собственному удивлению услышал, как его все еще бурлящее  в  нем  возмущение
оформилось без его участия в следующее предложение: -- Перед  моей  комнатой
находится птица, мадам, -- и далее, уточняя, -- голубь, мадам. Он  сидит  на
полу перед моей комнатой. -- Лишь на этом месте ему  удалось  обуздать  свою
речь, которая лилась как будто из его подсознания, и,  разъясняя,  направить
ее в определенное русло: -- Этот голубь, мадам, уже  успел  загадить  своими
испражнениями весь коридор шестого этажа.
 Мадам Рокар переступила пару раз с ноги на ногу, приподняла голову  чуть
выше и спросила:
 -- А откуда он взялся, этот голубь, мосье?
 -- Не знаю, -- ответил Джонатан. -- Может влетел через окно в  коридоре.
Оно открыто. А окна должны быть всегда  закрыты.  Так  написано  в  правилах
внутреннего распорядка для жильцов этого дома.
 -- Окно открыл наверное кто-нибудь из студентов, -- сказала мадам Рокар,
-- было жарко.
 -- Не исключено, -- продолжил Джонатан. -- И все-таки оно всегда  должно
быть закрыто. Особенно летом.  Если  будет  гроза,  оно  может  удариться  и
разбиться. Летом 1962 года такое уже было. Заменить стекло тогда стоило  сто
пятьдесят франков. С тех пор в правилах внутреннего распорядка  и  записали,
что окна всегда должны быть закрыты.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1149 сек.