Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Фэнтези

Щербинин Дмитрий - ПАРЯЩИЙ.

Скачать Щербинин Дмитрий - ПАРЯЩИЙ.

                                          *                         *                        *

   Оставшиеся до встречи три дня Ваня провел никуда не выходя, и не  вылетая
из  дому.  Он  всеми  силами  пытался  утешить  мать  и   казаться   бодрым,
выздоровевшим, и теперь это ему удавалось. Он, действительно, выздоровел,  и
только очень был бледен, тосковал по  чувствию  свободного  полета,  выжидал
мгновение, когда увидит Лену, когда возьмет ее за руку, и  полетят  они  все
выше и выше, и не будет им страшен ни ледяной ветер, ни бесконечная  пустота
неба...
   Да - эти три дня  тянулись  совершенно  невыносимо;  но,  когда  наступил
долгожданный рассвет, Ване показалось, что прошло лишь  одно  мгновенье.  Он
еще накануне сказал, что  день  рождения  утром  (хотя  начинался  он  после
обеда), а сделал он так потому что  Дима  жил  в  Москве,  а  Ваня  в  одном
подмосковном городке,  и  их  разделяло  без  малого  пятьдесят  километров.
Конечно, в такой день Ваня не смог  бы  вынести  муку  езды  в  общественном
транспорте, и намеривался преодолеть разделяющее их пространство по воздуху,
в полете.
   Конечно, Ваня намеривался преодолеть это расстояние по воздуху. Когда он,
наскоро одетый, и наскоро же поевший, убедивший матушку, что наестся на  дне
рожденья - когда он стремительно и нетерпеливо выбежал на  улицу;  небо  все
заливалось пламенными и сильными цветами зари; воздух был  свеж,  прохладен;
и, хотя сначала намеривался отойти за город,  на  широкое  поле,  теперь  не
выдержал и бросился в полет прямо на улице, чего никогда  прежде  не  делал.
Хотя улица казалась совершено пустынной, его, все-таки,  заметили;  пожилая,
не верящая уж ни во что женщина, выгуливала пса, и  стояла  в  это  время  в
кустах. увидев, как взмыл Ваня, она громко  вскрикнула  -  а  потом  он  еще
слышал ее стремительно отдаляющийся, словно бы бредящий, ничего не  значащий
голос:
   - Ох, да вы посмотрите ведь только!.. Ох, жуть то... Ох, посмотрите...
   Голос отлетел назад; вскоре остался позади и город.  Ваня  ведь  старался
поскорее оставить позади эти громадные бетонные клети - после дней,  которые
он выдержал в своем заточенье, даже и глядеть на  них  ему  было  тошно.  Он
старался подняться повыше, и последние крыши промелькнули метрах в  двадцати
под ним. Тогда распахнулись увенчанные лесами поля, которые с  такой  высоты
представлялись  выпуклыми,  очень  пышными  караваями.  Стягивая  эти   поля
грохочущим  асфальтным  поясом  вытягивалась  дорога,  а  по   ней,   совсем
маленькие, словно игрушечные, суетливо поспешали  машины,  автобусы...  Ваня
только представил, как же  тесно  все  тем,  неведомым,  катящимся  по  этим
дорогам, как ограничен их кругозор - и ему до слез стало  их  жалко.  Но  он
понимал, что сейчас ничем не сможет им  помочь,  и  поспешил  направит  свой
полет прочь, в  ту  сторону,  где  виделось  уже  огромное  маревое  облако,
переливающееся над просыпающейся Москвою... Пожалуй, никогда прежде не летал
он так быстро, его словно корабль под  широкими  парусами,  подгонял  еще  и
попутный ветер, и он несколько раз с сияющей улыбкой перевернулся в воздухе,
как переворачиваются некоторые, плавая  над  водой,  но  только  значительно
быстрее.  Он  вдыхал  свежий  ветер,  он  подставлял  лицо  благодатному   и
огромному, еще не слепящему светилу, которое для тех,  кто  ходил  по  земле
только-только выглянуло из-за края деревьев, ну а для него, парящего,  сияло
уже  во  всю!..  Впрочем,  я  не  стану  описывать  того,   довольно   долго
продолжавшегося полета. Зачем, ежели словами, все  равно,  не  передать  его
восторг - ведь любые построения  слов,  пусть  даже  и  отточенные,  подобно
алмазу, будут лишь блеклой тенью, лишь словами, лишь образами,  порожденными
в ответ мозгом. Но что может дать мозг, какие  образы  породить,  когда  ты,
уважаемый читатель, никогда, к сожалению, не летал.  Быть  может,  прыжки  с
парашютом, то время свободного падения,  пока  этот  парашют  не  раскроется
могут дать некоторое, довольно блеклое представление о  том,  что  испытывал
Ваня. Хотя нет - совсем не то, прыжок-падение,  власть  притяжения,  но  для
Вани не было притяжения, и он счастливо властвовал над воздухом.
   Потом под ним поплыла Москва,  и  он  вспоминал,  как  восторгались  этим
городом Пушкин, Лермонтов... да сколько прекрасных сынов и дочерей отечества
дарили ей лучшие чувства, считали сердцем земли Русской "дочерью его" - Ваня
не испытывал таких чувств  -  напротив,  испытывал  обратные.  Эта,  некогда
святая, непорочная дочь представлялась  ему  грязной,  измалеванной  шлюхой,
бесстыдно обнажившей свои  порядком  истрепанные  "прелести";  чудно  что-то
ворчащей, грохочущей, стонущей,  чадящей.  Сердце  было  отравлено;  текущий
внизу людской муравейник пребывал, казалось, в растерянности, и не ведал он,
многомиллионный, однообразный, куда и зачем так судорожно, в чаду  движется;
все протекало там бессознательно... Нет - не все, конечно, было там мрачно -
были там, все-таки,  некоторые  светлые  искры,  сияли,  манили  Ваню,  как,
например, Лена... Над городом  он  поднялся  на  ту  предельную  высоту,  на
которую и смел, обычно, подниматься - на три сотни метров. Там было холодно,
дул ветер, и Ваню вновь стал сотрясать так уже измучивший за эти дни кашель,
но, все-таки, движение в этом холоде было для него  много  приятнее,  нежели
движение по тем улицам - и он даже  содрогнулся,  представив,  как  было  бы
жутко, если бы он по ним шел... И, все-таки, через  несколько  минут,  после
того, как никем не замеченный, он опустился в парке, он  стремительно  шагал
по одной из этих улиц, и это  нисколько  не  смущался  е-о,  он  даже  и  не
понимал, что ступает теперь ногами так  как  все,  что  в  нем  было  -  это
предчувствие скорой встречи с Леной. Он даже до такой  необычайной  смелости
довел, до такого  восторженного  и  презирающего  весь  мир  состояния,  что
намеривался тут же, как только увидит ее, бросится на колени,  признаться  в
любви да тут же и унести на небо.
   Однако, его  ждало-то,  что  ни  молодежном  жаргоне  именуется  "облом".
Словно,  конечно,  не  хорошее,  грубое,  совсем  и  не   идущее   к   моему
повествованию,  но  как  раз  грубостью  своею  и  передающее  ,  как   были
приземлены, разбиты небесные Ванины мечты. Ведь Дима говорил, что Лена будет
ни одна, так оно и выдалось. Она стояла  с  сокурсником,  и  он  обнимал  ее
сзади, и целовал в пышные его волосы. Ваня подбежал к ним, весь растрепанный
от поднебесного ветра, с пылающим, безумным взглядом пышные его волосы. Ваня
подбежал к  ним,  весь  растрепанный  от  поднебесного  ветра,  с  пылающим,
безумным взглядом, подбежал как-то дико, затравлено и  иступлено  взгляд  на
Лену, которая так же взглянула на него  с  изумлением,  потом  вопросительно
посмотрела на Диму, который не предупредил ее об Ванином присутствии - хотел
сделать из этого какую-то шутку, розыгрыш. А Ваня все  пристально,  с  болью
глядел на Лену, и в голове его бился раскаленный пульс -  он  никак  не  мог
смириться,  вот  струйка  крови  потекла  из  носа,  и,   одновременно,   он
закашлялся,  резко  отвернул  свой  напряженный,   иступленный   лик.   Лена
предложила Ване платок,  тот  судорожно  его  выхватил,  пробормотал  что-то
неразборчивое, вытер нос рукою, а платок, как сокровище, как дар,  уложил  в
карман. Так ничем эта сцена и не разрешилась, и Дима предложил,  прежде  чем
идти праздновать к нему  домой,  пойти  погулять  в  том  парке,  в  котором
незадолго до этого опустился  Ваня.  Никто  ему  не  стал  перечить,  и  вся
компания (а было человек десять), направилась под древесные  сени.  С  Ваней
пытались завести разговор, но он был еще более угрюмым  и  замкнутым  нежели
обычно, и даже совершенно не понимал, что это такое они у  него  спрашивают.
Теперь все гости с недоумением поглядывали на Диму: зачем он пригласил этого
затворника,  который  угрюмой  замкнутостью  своею   только   портил   общее
беззаботное веселье (да еще, к тому же,  никакого  подарка  не  приготовил).
Дима и сам пытался развеселить Ваню, однако,  тут  только  пробурчал  что-то
невнятное, отступил на несколько шагов, и плелся, чувствуя свою  чуждость  и
неприкаянность, позади,  время  от  времени,  бросая  короткие,  напряженные
взгляды  на  Лену,  которая  шла   с   другом   своим,   и   сияла   веселой
непринужденностью любви (в потоке, каких-то своих, только  двоим  влюбленным
понятных слов) и вовсе позабыла про этого угрюмца...
   Вот и пар, уже вовсю наполненный солнцем, дальними  и  ближними  голосами
отдыхающих, а кое-где - побросанных  ими  горами  банок,  бутылок  и  прочей
цивилизованной дряни. Такие парки представлялись Ване оторванными от природы
кусками, в которых, однако,  каким-то  образом  еще  сохранилась  жизнь,  но
которые отвратительно и целыми годами гнили, наполняясь подобной вот дрянью,
дурными воспоминаньями, да еще пронизанные городским шумом. Впрочем,  теперь
ничего этого Ваня не замечал, но все свои тоскливые, мучительные чувствия не
мог оторвать от Лены, и  никак  не  мог  смирится  с  тем,  что  видел.  Они
расположились на вытянутой, плотно окруженной деревьями поляне.  Солнце  уже
стояло в зените, травы блистали, но совсем  не  так,  как  блистали  они  на
открытой природе, здесь все и стеснялось, и боялось расцвести в полную силу,
все было как-то блекло, забито, слышался и гул машин... Однако, компания уже
привыкши не замечать угрюмого Ване, вовсе не замечало всех этих недостатков,
им было весело, они были дружны. И что, право,  разе  это  не  замечательная
пора, юность, когда вся жизнь впереди, когда открывается  столько  дорог,  и
можешь ты стать и художником, и космонавтом, а  рядом  то  любимая  девушка,
которая, конечно, самая прекрасная во всем мироздании, которая  и  останется
таковой до скончания времен.  Ах,  юность,  юность  -  счастливая,  светлая,
чистая пора! Что ж делает с тобой людское сообщество; почему же так немногие
сохраняют этот свет до скончания дней своих? В чем же тут причина?..
   Ваня понял, какой бы  невыносимой  мукой,  какой  бы  ложью  было  сейчас
присоединится к  ним,  слушать  какие-то  слова,  ловить  недоумевающие  его
присутствием взгляды - и зачем, зачем, право, когда все это для него  ничего
не значило, когда единственное, что он действительно  нес  в  своем  сердце,
было подхватить Лену, да и унести прочь, через ветры холодные к раю. И когда
они только выходили на  поляну  эту,  он  незаметно  от  них  отстал,  да  и
спрятался за стволом одного из деревьев. Некоторое время  он  простоял  там,
без  всякого  движенья,  напряженно   вслушиваясь   в   их   многоглоточный,
перемешивающийся говор - старался уловить среди всех  этих  невыразительных,
незначимых звуков ее, Ленин голос. Она  действительно  ворковала  что-то  со
своим любимым, но вот отдельных слов было не разобрать и Ваня, все в прежних
мучениях пребывая, сделал несколько гребков руками,  почувствовал  привычную
легкость во всем теле, и вот уж оказался парящим  в  нескольких  метрах  над
землею, возле одной из древесных ветвей - из-за этой  ветви  он  и  выглянул
осторожно, увидел полянку под собою, головы всех их. И тогда же он  осознал,
что, ежели он сейчас улетит и не  станет  уже  возвращаться,  то  его,  быть
может, покличут немного, но с надеждой, что  он  не  откликнется,  а  потом,
решив, что он предался очередной странности - убежал, уединился как  всегда.
И тогда ему до слез стало жалко себя, и страстно захотелось так  и  сделать:
удалиться, пострадать, полюбоваться  еще  своим  мученичеством,  но  тут  же
взыграло в нем его обычно никак не выражающееся самолюбие:  "Ну,  уж  нет  -
чтобы я отказывался от своей любви, от счастья  своего?!..  Да,  ведь,  Лена
даже и не знает, что я за человек такой, не знает о  моем  даре;  не  знает,
что, ежели только захочу, то вон до того облака могу с нею подняться..." - и
он метнул взгляд на  широкое,  клубистое  облако,  которое  в  нижней  части
отливало темно-синим светом, ну а верхними, вздымающимися  на  многие-многие
версты вверх отрогами, сияло ослепительно ярко, словно бы за теми величавыми
склонами, на непреступно даже и для  птиц  высоте,  жил,  сладостным  светом
наполнялся райский город. И он зашептал тихо-тихо, но при  этом  веруя,  что
Лена его слышит: "Пожалуйста, будь со мною  -  мы  будем  парить  через  это
бесконечное небо - всегда,  всегда..."  -  и  действительно,  Лена  каким-то
образом услышало его, и резким движением вскинула голову,  сразу  же,  среди
ветвей увидела его лик.
   - Ваня... - проговорила она удивленно, и тут же обратилась уже ко всем. -
Нет - вы только поглядите, куда уже наш Ваня забрался...
   Все довольно принужденно, так как  не  хотели  видеть  его  угрюмый  лик,
обернулись, однако Вани не увидели, так как он уже  успел  отпрянуть  назад,
вновь сокрыться за столом , и застыть  там.  Но  на  этот  раз  он  не  стал
оставаться на месте, сделал  еще  несколько  стремительных  движений  вверх,
пребольно ударился плечом об  одну  из  мелких  веток,  а  крона  продолжала
качаться, выдавая его присутствие .
   - Во дает! Во чудик! - воскликнул один  из  парней,  и  тут  же  громовым
голосом выкрикнул. - Эй, Ванек, хватит уж дурить то - упадешь, кто  за  тебя
отвечать будет?!
   - Слезай! Слезай! - испуганным хором воскликнули девушки.
   Однако, Ваня больше и не шевелился,  он  припал  к  широкой  ветви,  и  в
небольшой проем между листьями видел их маленькие, да почти, пожалуй, совсем
не различимые лица. Все-таки, он узнал, и не малых сил стоило  ему  сдержать
порыв, чтобы сразу не бросится к ней,  не  подхватить,  не  унести  к  тому,
огромному облаку, что плыло по небу. Все-таки, он сдержался, и все лежал без
движенья; наконец ребята стали сомневаться, что он взобрался так  высоко,  а
расспросив Лену, они решили, что Ваня спрыгнул с той ветви  на  которой  она
его видела, и убежал куда-то, ну а крону потревожила некая птица.
   И вновь они вернулись на  поляну,  и  принялись  за  те  немногочисленные
закуски и напитки, которые принесли с собою. Сначала,  из-за  этой  выходки,
разговор у них не  клеился,  но  потом  все  перешло  на  обычный,  веселый,
непринужденный лад; и среди прочего Ване удалось услышать и нелестный  отзыв
о себе...
   То огромное облако, которое, казалось, таило  райский  град,  лишь  краем
своим загородило Солнце, и только на несколько минут  на  поляне  потемнело;
стало как-то тревожно, неуютно, и даже молодые  люди  почувствовали  это.  И
тогда Ваня отчетливо услышал Ленин звонкий голосок:
   - Вот хорошо, что мы сегодня встретились - погода еще хорошая, но  к  нам
идет буря. Такая сильная, что и сторожила не помнят. Вот видите эти дерева -
пока они еще стоят такие могучие, спокойный, но пройдет немного  времени,  и
многие из них будут сломаны силой урагана, а кого-то испепелит молния....
   Стало еще мрачнее,  но  тут  друг  Ленин  сказал  какую-то  шутку  -  все
засмеялись; он рассказал еще что-то, и теперь уж разразился такой дружный  и
задорный юношеский смех, что и Солнце не посмело больше прятаться, и вот уже
вся поляна вновь засияла...





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1018 сек.